Арсенал

Фильм распадается на маленькие отдельные фрагменты и не всегда улавливаешь суть происходящего. Постоянно теряешься в бесконечном потоке событий, людей, их переживаний. Смотришь на все это и долго не можешь понять: а зачем мне показывают эти все страсти-мордасти? Возможно, в 29 году такой натурализм (калеки, голодные, тощие лошади) не отпугивал, а будил ненависть к буржуям, но сегодня это все выглядит жутко и создается ощущение: 1) спекуляции на этих жутких почти документальных кадрах; 2) что режиссер лично приказал морить голодом эту несчастную лошадку, чтобы в кадре хорошо смотрелось. Конечно, и 1 и 2 неправда, но ощущение такое создается. В общем, чтобы понять, че там такое происходит, надо очень сильно собрать все свое внимание, ну или прочитать содержание фильма заранее. Но вот что хорошо в фильме, так это поэтические образы, которыми нашпигован весь фильм. Это и смерть от газа, когда люди умирали с неестественной улыбкой на лице. Это и оживший портрет, и тройка, и замирающие люди, и, конечно, финальный кадр, где очень доступно нам, зрителям, объясняют, что рабочий народ бессмертен, правду и справедливость пулями не убить. Это все, конечно, очень мощно. Ради этого фильм смотреть, конечно, стоит. Но только ради того, чтобы быть в курсе того, как же развивалось кино, какие у него истоки и тд. В обычном зрительском понимании этот фильм уже лучше убрать на полку, вот там пусть и стоит. Но, если вопросы истории кинематографа вам близки, посмотреть фильм очень даже стоит.

Александр Петрович устраивает неравный бой. Слово против образа. Неравный он потому, что звук в кино еще не изобретен. Точнее, изобретен, но не в СССР. СССР еще проводит необходимые исследования, чтобы ворваться в стремительную гонку. А пока – образ Довженко торжествует. Лишь иногда слово пробивает себе дорогу (в середине фильма), кричит, но сдается под натиском образов. Бой образом выигран, но знал ли Александр Петрович, что это лишь начало войны и слово еще покажет себя? А образ Довженко, к тому же, слишком ярок и, порой, слишком жесток. Эти крупные планы человеческих лиц (я бы сказал, «укрупненные») заставляют зрителя буквально сжиматься внутрь себя и отойти от экрана на безопасное расстояние. Александр Петрович, остановитесь, это уже не смешно. «Газы, веселящие душу». Меньше слов – это не больше смысла, это больше образов. Эйзенштейн говорил, что именно Революция сделала его художником. А что про Довженко? Появился бы на карте режиссерского искусства такой островок, как Довженко, если не Революция? Предположу, что да; может быть, он и не был бы таким масштабным, таким громоздким и немного пугающим, но яблоки, снежные пейзажи, лошадь (Тарковского, но на самом деле Довженко), вневременные люди-истуканы и т.д. остались бы. Довженко бы жил, цвел, но значительно потерял бы в весе.