Драма

[Сардонический смех] Ах, простите, это личное! К известному литератору приходит некая Мурашкина, разрешившаяся от бремени драмы-драмы. И желает зачитать её СЕЙЧАС, непременно в лицах, песнях и сносках. [И все бледнеют] Но поздно, поздно… Там, где все имеют следы былой красоты [и пьют водку], благородны и хромают на [левую] ногу, что-то происходит [что-то трудноуловимое, надо сказать]. Анна одна. Она бледна. «Где же обещанное вами счастье?» Валентин (бледнея): «В чём моё кредо?» Анна бледнея, Валентин побледнел… «Пустите меня!» «Берите меня!» Анна рыдает, Валентин рыдает. (Валентин в сторону): «Как она побледнела!» Мурашкина же читает в лицах. Рыдает («Это биографический момент!»). Поёт («О чём пели соловьи…»). Выдерживает паузу (пауза). И иногда сардонически смеётся («Охохо! Охохо…»). И на это хочется смотреть и смотреть [не отвлекаясь на страдания Павла Васильича]. Но увы, рассказ у Чехова короткий [и там нет графоманских экспромтов Раневской и её интонаций], посему мы имеем 18 минут чистого восторга и образца актерского мастерства пятидесятых. Наслаждайтесь! [непременно бледнея] 9 из 10

О чем пели соловьи... А пели они долго и сладко [сардоническый смехъ] И какое удовольствие для авторствующей Мурашкиной! Нет, разумеется, не писательницы - в писатели она, по скромности душевной, не напрашивается. Уделите ей всего лишь полчаса, Павел Васильевич, но вы послушайте, какая драма, какой накал! Без вашего благословения сию блистательную драму в печать даже боязно посылать, а уж в цензуру и подавно... Фаина Георгиевна, известная кудесница быть убийственно серьезной, когда иной взорвется от смеха, увлеклась. Увлеклась настолько, что Чехова стало в несколько раз больше, но Книппер-Чехова пришла в такой восторг от затеи, что прожекту был дан зеленый свет. И к 100-летнему юбилею Антон Палыча Герман Ливанов снял киноверсию спектакля. Фаина Георгиевна разошлась не на шутку, она вошла в раж, и право слово, о 'Драме' можно сказать: 'Четвертый раз смотрю этот фильм и должна вам сказать, что сегодня актеры играли как никогда!' На дуэт Раневской и Тенина любо смотреть, и не просто как на мэтров старой актерской школы, царской выправки, а как на мэтров харизматичнейших. Каждый раз поражают и тонкость мимики, и чертовски привлекательная издевка, которую вкладывали в искусство, не всегда имея возможность высказаться публично (что для Раневской, впрочем, никогда не было помехой). Chef d'oeuvre... Ах, это личное! [истерические рыдания]