Защита Лужина

«Его любовь диктует каждое движение» - таков дословный перевод слогана экранизации набоковского романа. И уже один он вызывает ряд вопросов и сомнений по поводу того, удастся ли создателям сохранить идейный стержень произведения в своей интерпретации. Только ли шахматную любовь увидят зрители на экране? Не более того? Сосредоточимся на сюжете. Первое, что приводит зрителя в замешательство – резкость смены временных пластов. Только мы видим Лужина в зрелом возрасте среди отдыхающих на курорте - как тут же наблюдаем за его детскими годами, за открытием в нем таланта шахматиста, за семейными драмами, повлиявшими на героя. Проблема в том, что поначалу связь эту уловить довольно трудно, ведь принцип параллелизма состоит в раскрытии сущности взаимосвязи двух или нескольких картинок, тогда как начальные эпизоды представляют просто смену кадров, которая только впоследствии складывается у зрителя в целостную картину. С одной стороны, такое решение оправдано. В том случае, если бы фильм пошел по пути линейного повторения сюжета романа – заставил бы нас изрядно соскучиться. Можно считать, что метод вполне оправдан, но способ реализации заставляет задуматься над его целесообразностью. Так, в одном из эпизодов череда шахматных турниров показана в преломлении любовных отношений Лужина и Катковой. Вероятнее всего, задумкой режиссера было отобразить внутреннее состояние героя, равенство двух начал, живущих в нем: любви к шахматной игре и любви к Катковой. Но почему тогда эти так называемые постельные сцены выглядят склеенными в угоду зрителям? При этом от киношников ускользает ядро романа, и ключевая тема гения и его ущербности замещается идеей бессмертия любви. Другая сторона человеческого сознания, выделяющая героя из всего его окружения, оказывается для нас закрытой. Мы видим, как правило, только внешние проявления его исключительности. Несмотря на смещение содержательного акцента романа в сторону его упрощения, формальная сторона передает ощущение чисто набоковского «эстетического умервщления бытия». Сам автор к одному из изданий романа писал: «Из всех моих написанных по-русски книг “Защита Лужина” заключает и излучает больше всего “тепла”». И создатели как нельзя точно подхватили эту мысль, превращая в процессе работы над фильмом полный сочными образами и живыми красками словесный ряд в ряд визуальный. Нельзя при этом не отметить, что формирование системы персонажей пошло здесь по пути эстетизации и идеализации набоковских Лужина и Катковой. Благодаря этому мы видим перед собой очаровательного в своей неуклюжести Александра (Джон Туртурро) и поражающую красотой Наталию (Эмили Уотсон). Так, можно говорить о том, что лейтмотивом фильма становится любовь, тогда как проблематика оригинала значительно шире... но и при этом экранизация Марлен Горрис являет собой образец блестящей комбинации кинематографической работы.

«Весь мир вдруг потух, как будто повернули выключатель, и только одно, посреди мрака, было ярко освещено, новорождённое чудо, блестящий островок, на котором обречена была сосредоточиться вся его жизнь» В. Набоков Он был скромным и скрытным, без пристрастий и грёз. Мальчишкой мыкался по ракитникам одиночества, сквозь которые пытался разглядеть и ощупать мир, но открыл только шахматы, прокравшиеся в его воображение странными, необычными, загадочными, напоминающими его самого, с суетным внешним миром и ветвистым внутренним. Но простое юношеское любопытство переросло в увлечение, немного погодя в страсть и, наконец, в одержимость. Впоследствии повзрослевший Лужин, всё такой же молчаливый и робкий, покоряет мир шахмат, одерживая многочисленные победы, в которых, сквозь вуаль прошлого, расплывчато отражаются улыбки обеспокоенных родителей, будто их сын так и не покинет стены, что состроил вокруг себя. Но стены пошатнулись, только рассыпались отчасти, оставив Лужина наедине с собственной тенью и облекающим светом. Марлен Горрис понимает, что сложно перенести книжную палитру эмоций на киноплёнку, особенно когда приходится экранизировать роман Набокова, чьи словесные игры, описания внутренних миров персонажей с их переживаниями и чувствами исчерпывающе понятны на его же языке. Но, по крайней мере, вполне можно приблизиться к основе, притом делая картину увлекательной. Узкие итальянские улочки, картинные пейзажи, роскошные гостиничные интерьеры образца 20-х годов сменяются случайными встречами и смущёнными улыбками, причудливостью Александра Лужина и приветливостью Натальи Катковой, которую влечёт к странностям и неожиданностям. Лужин также открывает для себя новый, неведомый и пугающе манящий мир, где любовь к женщине становится своеобразной сиестой от шахмат, отнимающих кучу времени, а точнее, заменивших ему жизнь. Свидания приводят к страстям и, вопреки настрою родителей Натальи против чудаковатого гроссмейстера с тростью и необычными повадками, всё идёт к свадебной суматохе, в то время как шахматный турнир на титул чемпионства мира в самом разгаре. Но Лужину с каждым разом труднее совмещать в своей жизни два полярных мира, хотя куда сложнее с ожившими призраками прошлого, что преследуют и теснят. Валентинов, некогда развозивший молодого гения по странам и соревнованиям и бросивший его после истощения от игры, вновь вторгается в его жизнь, норовя затуманить рассудок и так полупомешанного игрока. С музыкой Десплы витает атмосфера романтизма и симультанно трагизма. Главным врагом Лужина у Набокова всегда был он сам, но женщины иногда любят драматизировать. Конечно, Горрис не могла следовать текстуально и хронологично за Набоковым, поскольку рисковала поставить затянутое и тоскливое кино, оттого ужала историю, а определённые фрагменты уместила во флешбэки, углубляясь и раскрывая сюжет вместе со своим героем. Монтажный рисунок ленты в то же время отличается своими подчас резкими переходами: кадры перетекают друг в друга как речное течение — неторопливое, сновиденческое. Постепенно шахматное поле начало трепетать от волнения с приближением игры против итальянского гроссмейстера Турати и в шаге от звания чемпиона, преимущественно из-за психологического давления Валентинова на Лужина. Поле превратилось в границу меж двух реальностей, и чаша весов стала крениться от безумия гениальной природы к шизофреническому. В чём Горрис особенно хороша, так это в хождении по стропе меж этих инфинумов, но в этом и немалая заслуга Джона Туртурро, вжившегося в образ Лужина. Находчива и Эмили Уотсон в амплуа спутницы жизни шахматиста, всячески оберегающая своего возлюбленного от игры, лишающей рассудка и уносящей далече куда-то в ирреальные дебри. Режиссёр приоткрывает завесу над ingenium, но не выпячивает нарочито, а размывает грани между гениальностью и помешательством, чтобы показать многосложность и компликацию первого. Лужину необходима защита, уникальный ход в игре и в жизни. А может быть, это одно и то же. Но о чём всё-таки речь: о шахматной защите или же о защите, которую герой выстраивает между собой, и тем, что называется жизнью? Он отстраняется от всего света, замыкая свой собственный мир на шахматном поле, где лучи его сознания стали рассеиваться и блёкнуть. Всё приобретало шахматный оттенок, шахматные заросли окружали его и жизнь превращалась в шахматные комбинации и ходы. Лужин пробивался чрез людей, как фигуры, чрез улицы, как шахматные поля, тогда как в голове у него нередко стоял шум обречённости. Игра как способ бегства от одиночества парадоксально сделала его сирым, настолько, что даже любящая и заботливая Наталья едва ли смогла заполнить его одинокий, но неотразимо раскидистый мир. Горрис отталкивается от набоковской концовки в угоду драматического эффекта и создаёт более обширный контекст для усиления сути книги. Всё, кроме шахмат, напоминало Лужину сон, в котором он млел и таял, где был всегда чужд. Безжалостная игра соблазняла и втягивала, сводила с ума и обрекала на бесконечные муки, в чём был ужас, но в чём и была единственная гармония. Смерть и бессмертие.