Первая встреча, последняя встреча

Почему-то предвоенная и предреволюционная эпоха всегда воспринималась как до боли знакомая, родная, похожая, несмотря на разделяющие нас 100 с лишним лет. Роднит ли нас витающее в воздухе ощущение грозы или... Особенно мороз по коже (не самый удачный каламбур с фамилией актёра) от последних кадров, слишком чётко, даже болезненно перекликающихся с сегодняшним днём. Петрик Чухонцев очень обаятельно и мило наивен. Его (без шуток) вызывающий восхищение и поддержку патриотизм, стремление «защитить интересы России» заставляют сочувствовать и сопереживать этому молодому недотёпе. Впрочем, он в известной степени рискует, ведь ступать на путь частного сыска (пусть и не запрещённого, но и не разрешённого) недоучившемуся студенту-юристу (даже в царской России начала ХХ века) довольно опасно. И, к сожалению, мы видим, чем это может грозить. Увы, Петю окружают люди сомнительной нравственности: циничные, насмешливые, духовно оскуделые. Даже красотка Ванда на деле оказывается игрушкой в руках другого человека, жестоко обошедшейся с, возможно, первыми серьёзными чувствами молодого сыщика. А настоящие люди – кто уже убит, кто в подвале горькую пьёт, кто переквалифицировался в цирюльники (считая, что даже легко отделался). В силу юного возраста и романтизма Чухонцев не осознаёт, что это вполне может быть его будущее. Краски фильма темны (и дело даже не в «Свеме»), а потому загоревшиеся цифры нового года пылают особенно ярко. С сегодняшнего дня даже кажется, что они горят кровавым цветом. Это подчёркивают и идущие дальше чёрно-белые кадры хроники и постановки событий 1914 года. Все празднуют пришествие Нового года, возлагая на него большие надежды, все нарядны, вокруг мишура, блёстки и фейерверк. Поистине Валтасаров пир. Хочется всё же верить, что рано или поздно мы перестанем находить в старом кино (тем более – описывающем ещё более старые события) переклички с временем сегодняшним. Хотя, быть может, эти переклички – и есть символ настоящего, неподдельного, трогающего за душу искусства?

К подобным фильмам хорошо припадать в предчувствиях государственных раздраев для накротически, ненадолго и нездорово успокающего 'всё это было, было, было, свершился дней круговорот, какая ложь, какая сила тебя, прошедшее, вернёт?' Он и снимался Мельниковым на излёте Перестройки, под стук судьбы, барабанящей в каждую дверь, и с высокой степенью точности предсказывал то, постсоветское, уже пережитое нами грядущее - оставаясь при этом одним из самых совершенных фильмов о русском Серебряном веке. Сценарий (как ни странно, оригинальный, написанный Владимиром Валуцким от себя, а не на основе какого-нибудь из забытых шедевров вроде 'Отравленной совести' Амфитеатрова и 'Страниц из дневника женщины' Брюсова, перенесённых на экран в то же примерно время) играет в нём на двух особенно чувствительных регистрах народного восприятия: хвастливой вере в собственные талант и моральную перед Отечеством правоту - и утробной уверенности, что всё это богатство русское, коренное, справное, непременно промотает, растранжирит, пустит псу под хвост предательская элита. Что если посреди тараканобоек и клопомерок на кладбище патентов затешутся действительно перспективные, могущие 'мощи и славе России' послужить изобретения? Что если кажущийся одержимым паранойей предскажет с точностью до малейших деталей собственную смерть от руки коварного недоброжелателя? Что если в своих политических прогнозах правыми выйдут не многомудрые-на бюджетах сидящие, а городские сумасшедшие? Да ничего. Народный дар визионерства - проклят оторванностью от народа тех, кто поставлен его пасти, привязанностью их к контингенту своих гостиных и бальных зал, солидарностью классовой, пусть и с врагом Отечества, всегда, при любом раскладе перекрывающей солидарность гражданскую. Душистые старцы из высокочиновных кабинетов вместо того, чтобы исполнять свои обязанности контрразведки и сыска, всегда, при любом раскладе накажут не по чину обнаглевшего в патриотическом рвении маленького человечка, ошельмуют, вышлют, оставят от него безымянный холмик под нищим крестом, и забудут о нём как ни в чём не бывало. А встающие в кровавом венке цифры нового 1914 (или 1991, или какого там ещё) года всё спишут, всё обнулят, испепелят все архивы, весь трепет этой жизни бедной, весь этот непонятный пыл. И всё же. Одной ли мне кажется, что в новом безвременье появились, возможно, иные проклятья, но то мучительное и безнадёжное - иссякло, выдохлось, утратило барственный свой вальяж и жестокость легкомыслия? Это не помогает, конечно, эстетике - виньеток модерна, страстной тоски романса, эгреток шамаханских цариц над бледными лбами новый декаданс не создаст. Но и безнаказанности ликующих и праздно болтающих в ущерб делу, на которое посажены, в нём тоже не будет - сковырнула их эпоха, сбросила с рук битых шестёрками тузов и никем пока не заменила. Только камни нам дал чародей, да Неву буро-желтого цвета, да пустыни немых площадей, где казнили людей до рассвета.