Иван Грозный. Сказ второй: Боярский заговор

Это не историческая картина. По достоверности - как «Гладиатор» Скотта, если не хуже. Не нужно даже закапываться с головой старые учебники, чтобы смело поставить товарищу Эйзенштейну в журнал жирную двойку. Четыре года между смертью Захарьиной и зачином опричнины съедены в динамичном сюжете, старый Филипп (1507 года рождения) вдруг стал другом детства Грозному самодержцу, (и, – видимо, исключительно ради съемок фильма, - задержался со своим отъездом на Соловки лет эдак на десять), князь Старицкий по-другому кончил, про Пимена и Петра Волынца я вообще молчу… Лень продолжать. Все это настолько вопиюще очевидно, что поневоле думаешь о двойном дне. Может быть, этой ложью Эйзенштейн тайно кричит в режиссерский рупор крамольное: «На самом деле все было не так! Не так!»? И наигранные, нарочито театральные актеры во главе с могуче театральным Черкасовым – тоже не просто эстетический приём? Снова крикошёпот: «Это все не взаправду. Правду на советском экране искать нельзя…» И один только Федька Басманов, опричник цепной, правдив и страшен на все времена… Понятно, что в сталинские дни честному режиссёру нелегко. Говорят, что Сергей Михайлович умудрился даже в этом фильме поперёк Вождя высказаться, (за что и получил опалу), и глядеть на все это действо надо по-особому, символически. Но я не искусствовед, чтобы распознавать за мастерской ретушью исходное послание. Да и слишком уж интересна мне сама эта ретушь, отреставрированная история… Здесь я буду говорить не о реальной истории (ее, наверное, никто и не может знать на земле нашей) и даже не о том, как ее видел Эйзенштейн. Я буду говорить о том, как он ее показал наивному зрителю, завороженному внешним слоем - мне. Несмотря на ошибки в фактах и театр, исторические портреты здесь правдоподобные. – И притом неожиданные. Роскошно выписанные. – И притом вызывающие ужас. А что, если все правда было так? Образы-перевёртыши, в знакомых событиях совершенно иные, чем представлял их ты, читая Володихина или Карамзина, отрезвляют пыл «я знаю» и призывают не торопиться с историческими оценками. Все эти Филиппы и Иваны могут быть очень разными. Но они решают одни и те же задачи, - вечные. И потому каждое очередное прочтение удивительно смиряет… и требует осмысления. В этой политической истории трудно найти положительных героев: слишком любящие глаза нужны для такого поиска. Все эти политики упирают на то, что борются со злом: но этого мало, чтобы быть добром. В паучьей распре каждый борется со злом. Но это еще не значит сражаться за добро. И тем более это не значит быть добром. Вот истина, которую забывают поголовно все герои фильма: и опричные псы, изрыгающие злобу на алчных бояр, и злобный чернец-ретроград с выпученными глазами, похоронивший во имя оскорбленных традиций дружбу и готовность слушать, и Пимен, хладнокровно изготавливающий из Филиппа мёртвого мученика, и матушка Старицкая, которая «за царя боярского» и «против душегуба-царя» готова на любую мерзость и кровь, и, наконец, сам Иван. «Отныне буду таким, каким меня нарицаете! Грозным буду»… *** - Кто же убьет его? - Только чистая душа достойна сего подвига… Ответ Пимена грандиозен и циничен, как и весь фильм. Эта дикая суета вокруг того, кто именно всадит в кого надо нож, и что с ним потом делать, обнажает всю фальшь «средневековой этики». Малюта успокаивает Ивана, Ефросинья – Старицкого: не ты убьешь, не ты заповедь нарушишь. И нет в этом хаосе пророка простой истины - буква заповедей еще не панацея нравственная. Все герои - рабы своей личной риторики… И столь привыкли верить красному словцу, что не ищут честной этики… Им кажется, что все ответы уже в их сердце, которое, понимаете ли, любит – Родину, Бога, Власть или милого сына Володьку, ради которого ничего не жалко. Резюме: истинное черно-золотое болото, затягивающее и побуждающее взвыть, вытащить себя из собственных недр; восхищает своей драматической силищей и доказывает, что не будет миру блага, пока живут люди в мире страстей и крылатых нравственных фраз. До тех пор, пока нет в нем открытого нравственного рассуждения, пока нет в нем разума, нет и этики. И тонуть ему в кровавой борьбе пауков. Оценки такому, конечно, не ставят, но для общественности – 8 из 10

1945 год. Советская армия упорно движется к Берлину. Все силы и средства огромного государства брошены на победу над Германией. Все? Нет, не все. В это время в Алма-Ате Эйзенштейн снимает фильм государственного значения. Вкладываются фантастические средства для постройки аутентичных декораций и пошива костюмов, сотни статистов залихватски дают трепака перед камерами. Дубль за дублем безжалостно расходуется драгоценная плёнка. На площадке то и дело мелькает озабоченное лицо Большакова - партийного деятеля, 'главного киномеханика' подле 'Великого Кормчего'. Эйзенштейн болен, но снимает. Его подгоняют с самого верха - СНИМАТЬ! Конечно, он не знает, что этот фильм будет для него последним. Его называли гордостью советского кино, он был художником с мировым именем, одним из основоположников киноискусства, изобретателем потрясающего киноязыка, теоретиком, дерзким экспериментатором, при жизни названным гением. Чаплин считал его своим другом, а Клер, Клеман, Антониони - учителем. Первая часть эпохального 'Ивана Грозного' получила Сталинскую премию и режиссера торопили с продолжением. Вождю не терпелось узнать, до каких высот вознесется киношный царь всея Руси, идеологическим и духовным продолжением которого он себя почитал. Фильм завершен и... запрещен. Что же такого увидел главный Синефил страны? Все просто - логика, закономерность и история. Все то, что вело к краху сталинизм, СССР, все то, что Эйзенштейн, при всем желании угодить государству, не мог не обозначить, потому что был настоящим художником. Отбросив идеологию, я считаю 'Ивана Грозного' одним из величайших столпов советского кино, грандиозной кинооперой, эпосом и настоящим шедевром. Поэтическая трактовка истории как нельзя лучше подходит для ее восприятия, для художественного преобразования. В конце концов, что настоящая правда? То, что донесено до нас в многократно преобразованном виде или то, что переосмыслено и подано созвучно эпохе? Ведь даже к одним и тем же фактам в разное время - разное отношение. Так о какой правде можно говорить вообще? Эйзенштейн снимал фильм настолько правдивый, насколько мог. И если события и трактовались с точки зрения советской идеологии и идолопоклонничества, то все равно это была правда - правда человеческих отношений, характеров, искренняя вера художника в то, что все было (или могло быть) именно так. Историки во многом согласны с первым фильмом. Первое десятилетие правления Ивана было благодатным временем. Русь становилась могущественным игроком на карте мира - объединялась, крепла, ширилась. И, конечно, во всем этом виделся ранний сталинизм - индустриализация, могущество, победы, твердая рука, сметающая всех, кто мешает величию страны, присоединение Прибалтики, азиатских земель, идеологическая экспансия в Азию, Африку, Америку, БАМ, города на пустом месте... Поэтому так мощно, ораторски громко и уверенно рокочет под сводами дворцов голос царя Ивана - преобразователя, борца, воителя. Второй фильм подхватывает не на 'и', а на 'но' - любое государство с насильственной идеологией рано или поздно получит уклонистов и будет либо взорвано изнутри, либо постарается уничтожить всех уклоняющихся. Любая кровь рано или поздно вернется. Любой диктатор обречен на одиночество, тоску, страх, ненависть, проклятие. Любой, кто ненавидит, будет ненавидим. Любой, кто презирает, будет презираем. Каждый кто один попытается плыть против течения, сломается. И эта правда художника, без которой нельзя было обойтись в истории царя Ивана не понравилась диктатору, который уже распихал всех соратников по ГУЛАГам, порасстреливал всех, кто служил его цели верой и правдой, предал собственные идеалы и остался один, ненавидимый, презираемый, окруженный шутами и подхалимами, наушниками и 'псами'. Он испугался того, что так же закономерно должно было оказаться в третьей серии. Вторая серия полемизирует с первой. Первая триумфальна, патетична, пафосна и возвышенна. Вторая - падение. Более хаотична, сужена, все больше диссонанса во всем - начиная от немыслимо огромной фигуры царя до блуждающих по угловатым тесным залам теням. Мечется по дворцу царь Иван, похожий на огромного мохнатого паука. Бегает из угла в угол по паутине, которую сам сплел и не знает, куда деваться. В фильме физически ощущается его одиночество и клаустрофобический ужас. Скребется нечистая совесть, а пути назад уже нет. И вопрошает он у пустоты, произносит самую главную фразу за весь фильм - 'Каким правом судишь, Иван? По какому праву меч карающий заносишь!?' Эйзенштейн ищет причины изломов своего героя (героев) в детстве, дает нам флэшбек, в котором перед ангельским аристократическим ликом юного царя предстают ужасы средневековых дворцовых переворотов - на глазах у подростка с неустойчивой психикой убивают мать, продают страну, травят всех подряд. Что он видел, кроме ненависти и жестокости, что мог уяснить, кем мог стать в этой атмосфере? И вот он сам - создатель такой же атмосферы - удушливой, болезненной, гнетущей. Некоторые историки объясняют поведение царя тем, что его регулярно подтравливали, что мозг его был насквозь пропитан ртутью или гнил от сифилиса... Но разве так же травили Сталина, Гитлера, Мао, Пол Пота, Муссолини, других кровавых 'лидеров'? Но разве не также вели они себя, превращаясь со временем из преобразователей и реформаторов, несущих золотой век, в садистов и убийц? Это просто закономерность. И впадающий то в кровавое буйство в приступах горячечного страха и жесточайший паранойи, то в религиозное исступление от осознания собственного одиночества и тяжести возложенного бремени Иван - это судьба любого, кто захочет 'сам царствовать и всем владеть'. В конце все превращается в карнавальное действо, разыгрывается ужасающая пьеса в кровавых тонах. Заклание агнца - невинного Владимира, не желающего никакой власти - еще один шаг в бездну отчаяния и сумасшествия. Теперь уже поздно останавливаться. Поздно задавать вопрос - 'Каким правом судишь?'. Поздно взывать к дружбе, любви, пониманию, общности. Остался только трон на костях. На котором в отблесках адового пламени сидит одержимый хищник, страшный как дьявол, окруженный чертями, готовыми рвать и резать. И самое страшное, мы знаем, что дальше - костры, пытки, корчащиеся на кольях жертвы, разорения целых городов, где - кто? - идеологические враги? Предатели? Или просто люди, понимающие, что их властелин не в себе? А потом - убийство сына с той самой картины, где абсолютный безумец, держащий на руках мертвеца - тот самый великий самодержец, реформатор и преобразователь... Эйзенштейн даже в угоду власти не мог иначе. Именно поэтому его будут помнить и смотреть. 'Иван Грозный' впечатляет и сейчас. Нынешние 'исторические блокбастеры' настолько беспомощны и беззубы рядом с этим колоссом, настолько плоски, неуверенны, мелки, как и нынешние актеры, изображающие исторических персон, мелки как в сравнении с этими персонами, так и с могучим талантом Черкасова или Серафимы Бирман. Жаль, что ничему не учат нас не только уроки истории, но и уроки кино, преподанные великим мастером. 10 из 10