Колыбельные

Любым талантливым человеком в какой-то период его жизни движет банальный страх — оказаться тем, кого будут любить лишь за то, что он делает, а не за то, кем он является. Это, пожалуй, самое мерзкое и паскудное, что может произойти. Тогда и талант не в радость, и друзья — не друзья, и любимые — не любимые, всё видится лишь как фикция и жалкая пародия на жизнь — и из неё хочется не просто бежать, а лететь со всех ног, собственно, не важно даже — куда и зачем, и что будет дальше. Бежать, не разбирая дороги, видеть жизнь — промозглую, злобную, с яростными, безверными, злющими на весь мир людьми, с бездомными, ночующими в переходах метро, с отработками общественных работ, наркоманами и прочими изгоями, бояться того, что станешь таким же — но бояться с какой-то потаённой радостью, «пусть такой, зато настоящий, и если уж кто меня и полюбит — то это буду я, полюбят именно меня, а не какую-то картинку, именуемую почему-то мной», и бояться, радуясь, и радоваться, страшась. И искать, всенепременно искать тех, кто знает ответы на самые простые вопросы — что есть жизнь, почему она есть такая и никакая иная, почему в ней всё так, и почему в ней ты — такой, а не какой нибудь совершенно иной, и отчего так сложно оставаться свободным — свободным от чужих иллюзий и чаяний? И находить эти ответы там, где абсолютно не ждал. И пытаться их передать — дальше, тем, кто ещё не слышал, тем, кто ещё ищет, тем, кто ещё в пути. Пусть коряво, пусть наивно, пусть незрело — зато своим языком, сквозь себя, вложив в эти, пусть и чужие, но своей кровью найденные ответы всего себя, заплатив за них свою цену. И делать это лишь так, как тебе того хочется, так, как ты это видишь — будто завтра последний день твоей жизни, и нужно успеть. Всё успеть. Ничего не упустить. О том повествует Штрук — и вторит ему Молваер. И его труба рассказывает много больше, нежели все вместе взятые диалоги в этой ленте.

Любым талантливым человеком в какой-то период его жизни движет банальный страх - оказаться тем, кого будут любить лишь за то, что он делает, а не за то, кем он является. Это, пожалуй, самое мерзкое и паскудное, что может произойти. Тогда и талант не в радость, и друзья - не друзья, и любимые - не любимые, всё видится лишь как фикция и жалкая пародия на жизнь - и из неё хочется не просто бежать, а лететь со всех ног, собственно, не важно даже - куда и зачем, и что будет дальше. Бежать, не разбирая дороги, видеть жизнь - промозглую, злобную, с яростными, безверными, злющими на весь мир людьми, с бездомными, ночующими в переходах метро, с отработками общественных работ, наркоманами и прочими изгоями, бояться того, что станешь таким же - но бояться с какой-то потаённой радостью, 'пусть такой, зато настоящий, и если уж кто меня и полюбит - то это буду я, полюбят именно меня, а не какую-то картинку, именуемую почему-то мной', и бояться, радуясь, и радоваться, страшась. И искать, всенепременно искать тех, кто знает ответы на самые простые вопросы - что есть жизнь, почему она есть такая и никакая иная, почему в ней всё так, и почему в ней ты - такой, а не какой нибудь совершенно иной, и отчего так сложно оставаться свободным - свободным от чужих иллюзий и чаяний? И находить эти ответы там, где абсолютно не ждал. И пытаться их передать - дальше, тем, кто ещё не слышал, тем, кто ещё ищет, тем, кто ещё в пути. Пусть коряво, пусть наивно, пусть незрело - зато своим языком, сквозь себя, вложив в эти, пусть и чужие, но своей кровью найденные ответы всего себя, заплатив за них свою цену. И делать это лишь так, как тебе того хочется, так, как ты это видишь - будто завтра последний день твоей жизни, и нужно успеть. Всё успеть. Ничего не упустить. О том повествует Штрук - и вторит ему Молваер. И его труба рассказывает много больше, нежели все вместе взятые диалоги в этой ленте.