Москва

«…вот по-твоему, что такое вера? А это идешь ты, и перед тобой грязь, куча грязи. Ты стоишь в ней по колено, и разгребаешь обеими руками, и кажется, ничего нет кроме грязи. И вдруг там хрустальный ручей. Вот это и есть вера». По моему мнению, эта недлинная фраза протагониста из первой четверти фильма – единственная осмысленная фраза за все два его с лишним часа. Вот только если она верна, придется, видимо, признать, что близок судный день и вера совсем покинула Москву: ее нет ни в других персонажах, ни, кажется, в самом посыле фильма. Состав кина прост. Два музыкальных шедевра от Десятникова в качестве передней и задней обложки. Одна наглядная визуализация по центру, что, по мнению авторов, делают дельные мужики с Москвой. И еще сто двадцать пять минут воды, которую явно слили из лужи и на бутылке написали (в переводе на матерный) «все плохо». Спивающиеся женщины вяло выясняют, чья душа сильнее всего воняет, мужчины справляются только с тем, чтобы помешать друг другу что-нибудь сделать, а на роль хрустального ручья претендует, увы, очередная юродивая, знающая, что «плохо – это когда плохо». Мне в 2000-м было два года, и я честно не знаю, насколько невыносимо было тогда москвичам вообще и авторам фильма в частности. Но доверия фильму никакого, а режиссура и сценарий просто ужасны. Идея противопоставить вялогниющей богеме человека не от мира сего была смелым шагом полтора века назад, в романе Достоевского. На рубеже 21-го века очередная попытка спрятать чистоту последней живой души в пустой ум пахнет для меня лишь сценарной ленью и спекуляцией на модной потере вышеупомянутой веры в человечество. Когда я решил посмотреть фильм, то не боялся красных оценок «друзей». В конце концов, думал я, разве можно снять совсем плохое кино, если для него создано одно из самых новаторских и завораживающих музыкальных произведений последнего столетия aka Песня колхозника. Разве такая музыка не рассеет черноту самого черного фильма? Поверьте, можно и не рассеет. Зельдовичу и Сорокину удалось исторгнуть из себя несомненный шедевр Десятникова, не скрепив его с фильмом ни одной смысловой нитью. Мутное, безжизненное, упадническое кино. Единственное, над чем тут можно подумать – это верна ли концепция веры, озвученная протагонистом, или пора уже наконец перестать молиться на грязь. Смотреть фильм для таких размышлений необязательно.

На излёте первого пореформенного десятилетия вдруг как-то резко, для всех самоочевидно выяснилось, что единственной социальной группой, приобретшей за советский период нечто, сближающее её с аристократией в европейском понимании, наследственной, кровной, не осинной, но апельсинной, оказались москвичи, сохранившие в вальяже своих перестрахованных судьбоносной географией квадратных метров тот самый талон на место у колонн - и знакомую продавщицу тёть Люсю в Елисеевском, а потому обойдённых необходимостью отращивать себе хищные когти и клыки, необходимые для выживания лимитным парвеню. Квадратные метры с видом на семь высоток - семь сестёр оголубили кровь, отбелили кость, утончили запястья и лодыжки, удлиннили лебедино шеи, выстроили предплечья и кисти в извилисто-ломаные линии с портретов Арлекина и Сабартеса работы Пикассо, провенанса ГМИИ им. Пушкина, синие, растворяющиеся в сумерках в возвышенной над плотью своей худобе. По крайней мере, так хотелось думать Сорокину и Зельдовичу, авторам 'Москвы', втиснувшим своё детище аккурат в тесный временной зазор между кризисом девяносто восьмого и качественным потребительским скачком начала нулевых. Потому что снимали они не Чехова, но русского Висконти - про муки и сладость хирения и разложения генетически качественной семьи упоительно прекрасного экстерьера в упоительно прекрасных интерьерах и невыразимо печальном иссякании элитности их потребления. Впрочем, атрибутика элитности этого потребления - при всей чисто эстетической безупречности вписывания её в кадр - уже через пару лет после выхода на экраны не могла не вызывать снисходительной усмешки и у иного крепко стоящего на ногах замкадыша. Ярко-красный ламинированный челодан на колёсиках, пыльных пылью дорог Аббатских и Аппиевых, лопающийся молнией под напором напиханных в него paperback'ов на английском, спутников цивилизованного заграничного путешествования (вокзальный кофе в бумажном стаканчике с кричащим логотипом, горячий кнедлик в салфетке, Франс Суар подмышкой). Полуинсталляция-полупортрет в стиле Арчимбольдо - живописно раскиданными продуктами со склада супермаркета по полуживому телу недобросовестного партнера. Обмываемая алкоголем покупка новой шубы, обставленная церемониалом, сравнимым со спуском на воду авианосца. Снятый под свадьбу оперный театр - умирающий лебедь на сцене, лебедь мёртвый и запечённый на столе, Лебедь живой и камлающий на плоской плазме в бельэтаже. Всё это со смешным и наивным самодовольством кричало куда-то в смутный социальный низ: 'Смотрите, смотрите! Как вкусно и обильно мы едим! Как дорого мы одеваемся! Как разнообразно и прихотливо мы ездим за границу!' И плыла над лесами иллюзия, что страна вдали всё слышит, не видна, как за рекой, но молчит и шумно дышит, как огромный зверь какой. Особенно пикантным на фоне этих пития и харчевания казалась искреннейшая озабоченность среды захуданием собственного рода - рода жописов, сыписов, писдочек и мудописов, исчерпавших недра андеграунда, опозорившихся смолоду ресторанным лабанием и фарцовкой трусами, но всё ещё живущих по отцовскому кредо 'московская культурная жизнь литературоцентрочна, а литературная среда - фаллоцентрична'. Которые, цепляясь за второе, не замечают, что хоронят первое и главное. Зельдович с отчаянием и родовой болью ищет и ищет московские эрогенные зоны: в вагоне ночного, над Яузой зависшего метро, в фаллопиевых трубах его тоннелей, на лобке Лобного места, в зарослях Воробьевых Гор. Он даже обманывать судьбу пытается, вырезая в карте страны дырку именно на месте славной столицы, чтобы потом через карту, через дырку приласкать московскую принцессу Дапкунайте, заменяя живым телом - символ. Но - тщетно ластится чудом и чадом, ах, усни, не таращь на луну этажи, и не мучь Александровским садом - говорит ему Москва-ярмарка невест. И с исторической практичностью выдает обеих дочек за одного жениха, не литератора, но умеющего, когда надо, припрятать бабки. В Москве: то ли в 'эм', то ли в 'о', то ли в 'эс', то ли в 'ква', на въезде в столицу с Ленинградки.