Пила 6

Шестая часть этой кровавой симфонии не пытается заигрывать с высокими материями, она сразу бьёт свинцовой трубой по коленным чашечкам. Это суровое, пропитанное машинным маслом кино для тех, кто ценит идеальную геометрию капкана больше, чем слащавые хэппи-энды. Стартовый тупик выстроен безупречно: сырой бетонный мешок, тусклый свет мерцающих ламп и Уильям Истон (Питер Аутербридж), просыпающийся с полным ртом цементной пыли. Этот лощёный страховой функционер, привыкший измерять чужие жизни сухими колонками цифр, внезапно обнаруживает, что его собственная математика выживания теперь имеет стальной оскал. Щелчок кассетного диктофона запускает таймер, навсегда отрезая пути к отступлению. Точка невозврата пройдена, и правила новой игры предельно просты: платить придётся не по счетам, а килограммами собственной плоти. «Бульдозер едет по костям, как пьяный батя по гостям» Тень великого Конструктора, Джона Крамера (Тобин Белл), нависает над каждым кадром, доказывая, что истинная философия возмездия не нуждается в пульсе. Его наследие — это мрачный, холодный расчёт. Но операционную деятельность теперь ведёт Марк Хоффман (Костас Мэндилор). Если Крамер был ювелиром человеческих душ, то этот парень — тупой, тяжёлый бульдозер. Анатомия этого антагониста примитивна, но чертовски эффективна. Он не ищет духовного просветления для своих жертв, ему чужда эстетика прощения. Хоффман — это кризис-менеджер преисподней, решающий проблемы с помощью грубой силы и звериной жестокости. Наблюдать за его деградацией от послушного ученика до мясника-параноика — особое, мрачное удовольствие. Рядом скользит Джилл Так (Бетси Расселл), немая хранительница секретов, чьё ледяное спокойствие идеально контрастирует с нарастающей истерикой вокруг. «Вся братва пошла в расход, словно в ЖЭКе Новый год» Дедуктивный анализ второстепенного сброда доставляет здесь поистине гурманское наслаждение. Это не просто безликая массовка, а коллективный портрет корпоративной пищевой цепи. Мелкие клерки, циничные юристы и безжалостные оценщики рисков — вся эта набриолиненная стая внезапно сталкивается с физическим воплощением своих бумажных отказов. Когда на кону оказывается их собственная шкура, цивилизованность слетает мгновенно. Вчерашние коллеги по кулеру превращаются в скулящую свору, готовую перегрызть друг другу глотки за лишний глоток кислорода. Их визг и жалкие торги на фоне лязгающих механизмов работают лучше любой социальной сатиры. Никакой диплом Лиги Плюща не спасёт твою шею, если к ней плотно прикручен ржавый пневматический зажим. «Копы ищут синий след, проливая в суп обед» Но даже в этом механическом балете смерти есть свои сценарные нарывы, требующие немедленного вскрытия. Главная осечка фильма — это линия полицейского расследования. Она безжалостно режет ритм картины тупым ножом. В моменты, когда пульс должен пробивать барабанные перепонки от индустриального напряжения ловушек, создатели швыряют нас в стерильные кабинеты федералов. Эти эпизоды выглядят как дешёвый процедурал, случайно вклеенный в суровый слэшер. Диалоги следователей состоят из чугунных клише, а их хождения по кабинетам откровенно тушат тот первобытный огонь, который с таким трудом разгорается в подземельях. Это продюсерское решение искусственно затягивает хронометраж и убивает выверенный саспенс. «Монтаж индустриальных ловушек занял больше времени, чем проработка диалогов, потребовав покадровой синхронизации каждого лязга металла с ритмом дыхания жертв» © Кевин Гротерт — Режиссёр «Шестерёнки хрустят сладко, будто в поле трактор всмятку» Несмотря на эти ухабы, я снимаю шляпу перед хирургической точностью практических эффектов. Как старый наёмник, я уважаю чистую работу в поле. Звуковой дизайн здесь — абсолютный монолит. Ты не просто видишь эти смертоносные карусели из лезвий, ты чувствуешь скрежет металла собственным позвоночником. Индустриальный саундтрек Чарли Клаузера работает как дефибриллятор, ритмично вбивая адреналин прямо в мозг. Внимательный взгляд синефила легко выцепит в полумраке знакомый румянец на деревянной щеке куклы, а на периферии слуха обязательно пронесётся фирменный скрип трёхколёсного велосипеда. Это секретное рукопожатие для посвящённых создаёт неповторимый эффект погружения. Когда лязг механизмов стихает, а идеальная математика человеческой жадности умножается на ноль под тяжестью гравитации и ржавого железа, остаётся лишь оглушительная тишина, доказывающая, что в этом бетонном чистилище цвет крови у всех одинаковый — даже у тех, кто привык пить её через соломинку. 10 из 10

Пока человек не заглянул в глаза смерти — невозможно сказать, на что он готов ради жизни. © Цитата из фильма Франшизу «Пила» можно условно разделить надвое. Так как между седьмой и восьмой частью был промежуток в семь лет после достаточно плотного прокатного графика, шестая является так называемым предвестием заката первой большой фазы и одновременно этапом полноправного пребывания на хорошо отлаженном конвейере. В качестве постановщика был привлечён монтажёр предыдущих пяти эпизодов Кевин Гротерт: ибо серия постепенно превратилась в площадку для самореализации у дебютантов, очередной смельчак сумел отточить навыки на новом поприще. Возвращение Патрика Мелтона и Маркуса Данстэна к сценарным потугам, а также композитора Чарли Клоузера к написанию музыкальных аккомпанементов позволило стилистическому раздраю удержаться на прежнем уровне. Монстры маркетинга вновь пустили в ход флюиды креативности: когда-то их распёрло на благотворительную акцию по сдаче крови, а теперь — на телевизионное реалити-шоу «Королевы крика»: десять неизвестных актрис соревновались за роль в «Пиле 6», а победительница Танедра Ховард позже засветилась и в седьмом круговороте безумия. Забавно, что на тот момент картина получилась наименее прибыльной в общем списке, однако умудрилась, несмотря на смешанные отзывы критиков, стать второй по высоте рейтинга после пилота. Предполагавшаяся 3D-конвертация, раздражающе модная в ту эпоху, из-за некоторых ограничений перенеслась на седьмой фильм, потворствовав классическому оформлению. Так что фанаты смогли насладиться тем, к чему успели прикипеть крепче графических изысков — историей о жестоких наказаниях за преступления против окружающих и, конечно, бесценной сути бытия. Не изменяя сложившейся традиции нелинейного повествования, нарратив успешно разветвляется тремя отдельными, периодически пересекающимися линиями: одна рассказывает об исполнительном директоре конторы медицинского страхования Уильяме Истоне, наживающемся на больных клиентах; другая продолжает арку детектива Хоффмана, близкого к разоблачению после противостояния с агентом Страмом; третья посвящена супруге виновника торжества Джилл Таг. Во всех Джон Крамер фигурирует как «красная нить», привычно влияя на цепочку обстоятельств даже после кончины. Стоит высказаться о каждом сюжете. Игра Истона не случайна: его коммуникация с Конструктором очевидна уже исходя из специфики деятельности. Мошеннику, променявшему выгоду на совесть, предстоит череда нелёгких выборов, касающихся сотрудников. По степени эмоциональности сей замес значительно уступает трагедии убитого горем Джеффа из триквела, постигшего христианские мотивы искупления возможностью научиться прощать виновных в гибели сына, зато компенсируется драйвовой «каруселью», изображённой, в том числе, на постере: её озорное кручение покажет истинную натуру подчинённых. Если Джеффу (и не только ему) ещё можно было сопереживать, с Уильямом и его «шайкой» всё предельно ясно: «змеиное гнездо» разворошено хищниками покрупнее. Важность столкновения с данным индивидом — в переворачивании формулы Крамера: вершитель, решающий, кто останется цел, а кто нет, встречает негласного двойника, отличающегося разве что параллельной мотивацией и способами расправы. Нынче вопрос не в том, кого спасти, простить или заставить страдать, а в том, вправе ли мы вообще распоряжаться чьими-то судьбами по своему усмотрению. Занятно ещё, что именно тут в одном из диалогов заложено семя, впоследствии выросшее в десятую часть, обернувшуюся долгожданным чудодейственным отбытием к истокам после неудачного спин-оффа. Игра злодейского злодеуса Марка как лучшее амплуа сдержанного, но вполне запоминающегося Костаса Мэндилора, напротив, вдоволь испещрена «приветами» к событиям прошлых лент — преимущественно, опять-таки, к триквелу, разделившему серию на «до» и «после». Будучи учеником главного антагониста, он полагает, что просчитал все стратегии вдоль и поперёк, однако таинственная коробка, переданная в наследство Джилл (и вот оно, ключевое пересечение!), становится разрешающим триггером, позволившим создателям с помощью змейки писем в конвертах соорудить нематериальную западню: сработает она или нет — вопрос, стоящий на кону. Сам факт столь ловкой метафоры поразителен: чем дальше, тем длиннее, объёмнее и незримее капканы вошедших в раж Мелтона и Данстэна. Тех, кому не принципиально отслеживать с пеной у рта ляпы и нестыковки (куда без них), весьма удовлетворит подобный результат, дающий шанс головоломке обрасти невероятными образами и хитросплетениями. Из интересных потайных сюрпризов неплохо упомянуть заочное присутствие, внезапно, Шекспира: стартовая ловушка здесь отсылает к пьесе «Венецианский купец», где должники, не уплатившие долг в срок, расплачивались фунтом плоти. Но, при всём уважении к великому поэту и драматургу, вряд ли он подозревал, сколь искуснее него окажутся сии дельцы, помянутые всуе, в отношении крышесносных поворотов и феерической чехарды родственных связей. Если рваный, эпилептический монтаж по старинке запутывает сознание, нещадно перемешивая кусочки пазла, то принадлежность определённых персонажей друг другу ещё хлеще следует путём обмана. Кто кому брат, а кто сват, понимаешь аж в конце, хотя поначалу был свято убеждён, что сват есть брат, а брат — сват (не прямая подсказка, лишь пример восприятия). Как ни странно, оный казус мог бы сугубо взбесить, а всё же служит дополнительным захватывающим фактором, норовящим прокатать вашу отвисшую челюсть по полу. Мощный финал оправдывает ожидания: Гротерт, снявший две концовки, выбрал ту, которая шокирует гораздо сильнее и распаляет простор для фантазии, материализовавшейся через год в заключительной, как тогда казалось, «рубиловке». И, что неожиданно, нашему вниманию предстаёт сцена после титров — правда, никакой особой пользы она не несёт: так-с, любезный бонус для поклонников. Прибегать к подробному анализу засад, приносящих сплошные мучения, наверное, нет необходимости: они по-прежнему изобретательны. Единственное заметное невооружённым глазом отличие: агрегаты и приспособления уже не столь заточены на анатомические виды пыток вроде отрывания скальпа или выкручивания конечностей. Тем и любопытнее: тот же, например, паровой лабиринт — своеобразная гонка с препятствиями; карусель — «русская рулетка» наоборот, когда не тебя выбирает пуля-дура, а ты её для кого-либо; трюк с кислотой — завуалированный ребус даже в плане метода воздействия самой конструкции. Это не задорные штучки на потеху зрительской кровожадности, а продуманные инструменты, напрямую иллюстрирующие смысл заданий, озвученных на роковых кассетах. Что ещё приятно, закрученный клубок интриг и издевательств отчётливее отображает несовершенство прогнившей системы, доверху забитой нечестивцами, нежели походя затрагивает невиновных бродяг или заблудших наркоманов (не считая, увы, бедного курящего уборщика и пожилой секретарши): за воровство и самодурство настигает неминуемая кара, а воля к жизни, каким бы ни был человек, её проявляющий, вознаграждается — пусть и ценой покалеченного тела. Глупость и неосмотрительность ведут в ад; расчётливый, холодный ум — к упёртой выносливости. Авторы сосредотачиваются не на развлечениях для извращённых особ, а на логичном распределении кармических итогов. Иначе о чём ещё франшиза, если не об этом? «Пила 6» — достойный хоррор, не привносящий существенно ничего сверхординарного, но честно соответствующий принятым заветам и подправляющий штрихи парочки предшественников, дабы на их фоне выглядеть ярче и презентабельнее. Иными словами, классика в своём ряду. 8 из 10