Джинджер и Фред

Восемнадцатый полнометражный художественный фильм Феллини стал третьей после «Амаркорда» и «И корабль плывет» его сценарной работой с Тонино Гуэрра, более того к участию был привлечен давний сосценарист Феллини Туллио Пинелли, что придало фильму сентиментальности и меланхоличности. «Джинджер и Фред» - картина сразу о целом спектре проблем середины 1980-х, центральная из которых – вездесущая и всеопошляющая власть телевидения. «Джинджер и Фред» - также о невостребованности звезд искусства сорокалетней давности, их неприкаянности и попытке встроиться в площадной балаган нового, непонятного и хаотичного мира. Феллини вновь, как в лучших своих картинах, не жалеет сатирических красок выставляя на показ комические, шаржированные и карикатурные типажи колоритных звезд телеэкрана. Фирменная феллиниевская массовка здесь сочна как никогда (быть может, со времен «Сатирикона» она так не била в глаза и не восхищала своей псевдохаотичностью), она становится у мастера символом нового, странного, такого многообразного, но говорящего совершенно на другом языке, чем сорок лет назад, мира. И главные герои не в силах понять этого языка, да, они отыграют свои пятнадцать минут славы, вернут себя и зрителей в прошлое, но все равно будут выглядеть в нем инородно и выбиваться из общего ряда. Телеэкраны вещают буквально в каждом кадре, дробя изображение и звук и превращая окружающую главных героев жизнь в пошлое подобие цирка. Особого внимания зрителя заслуживают, конечно, персонажи Мастроянни и Мазины – реликты прошлого, так не похожие на сумасбродное и безумное настоящее. Как показывает диалог Пиппо с писателями, он – вполне себе интеллектуал, знающий псевдоинтеллигентский высоколобый волапюк, но он копает слишком глубоко, поэтому его собеседники способны воспринять из всей его речи лишь пошлую эпиграмму. Героиня Мазины, в четвертый раз играющая у Феллини главную роль и вновь не похожую на предыдущие, самую простую и вместе с тем наиболее приближенную к среднему человеку, становится своеобразным рациональным антиподом непредсказуемого героя Мастроянни. «Джинджер и Фред» при всей веселости своей сатиры и бьющего через край комизма типажей – очень грустное кино, прежде всего о невостребованности профессионализма в мире тотальной пошлости, которую как комбинат продуцирует телевидение. Это кино-прощание с миром великого итальянского искусства, воплощенного по сути дела жалкими, но такими талантливыми двойниками Фреда Астера и Джинджер Роджерс. Сделав так, чтобы только два героя бултыхались как в болоте в мире телевидения и создаваемой им солянки, режиссер тем самым сделал их личностями со своими проблемами и глубиной в мире лишенном глубины, мире тотальной зрелищности. Когда-то во времена «Рима» сам Феллини был заворожен перспективами создания на экране зрелища, чаще всего эротического, эта тема будоражила его прямо с «Огней варьете». Однако, теперь, когда ему самому перевалило за шестьдесят, он уже не так витально и оптимистически смотрит на эротическое зрелище, все чаще становящееся пошлым и предсказуемым, а главное (в чем его бич для постановщика) – напрочь лишенным даже признаков фантазии. По этой причине можно сказать, что «Джинджер и Фред» - о дефиците фантазии в мире, оккупированном телеобразами. Раньше, в те же тридцатые, изображенные в «Амаркорде», люди, начиная с детского возраста, изобретали мир с нуля, из ничего, делая его привлекательным и аттрактивным. Теперь же все за человека делает телевидение, скармливая ему, как инфантильному идиоту, образы изобретенные циничными режиссерами и продюсерами. «Джинджер и Фред» - во многом фильм-символ и посвящение уходящей натуре, прежде всего Мазине и Мастроянни – актерам-эмблемам своего, уже исчезнувшего времени. Создав для них персонажи-копии великих артистов, Феллини тем самым подчеркнул, что все киногерои – подобия изобретающих их актеров, и как бы жизнь не разбрасывала их в разные стороны, они все же могут встретиться пусть и в атмосфере всеобщего балагана, лишь для того, чтобы станцевать свой прощальный танец, адресатом которого является вовсе не современная публика, а те, в хорошем смысле остановившиеся в развитии, оставшиеся в прошлом поклонники настоящего искусства, к которым можно отнести и любого больного синефилией, так не актуальной в эру телевидения и Интернета.

«Джинджер и Фред» — это эпос увядающей красоты, задающий тон борьбы уходящего «вечного» против наступившего «беспечного». Фильм толкает на раздумья над вопросами одиночества, причем творческого, где догорает светлый огонек ушедшего бытия. В ранних работах Феллини, Италия — это страстно верующая страна, живущая по религиозным канонам. Она с полной самоотдачей отдает себя делу спасения души. Но теперь 1986 год. Италия неузнаваемо преобразилась, стала рассадником пошлого гламура, преследующего (словно «Большой брат») итальянцев на работе, на отдыхе и в быту. Отовсюду внушается единственная сверхценность — «пробовать все, жить в кайф». Уже не заведешь без оглядки разговор о холмах и степях Италии, ее величественных Аппенинских горах. Сложно вглядеться во всю их девственность… Ведь и там — билборды с рекламой съедобного нижнего белья… Шелест их листьев заглушен массовыми телевидением и радио. Пропаганда оккупировала то пространство и внушила, что человек рожден кивать своей внутренней «прорве». Агрессивная реклама определила за человека, какими категориями оценивать его жизнь. Человек посажен в «золотую клетку», а в качестве платы у него изъяли субъектное, творческое начало. Начало, именуемое в «научном взгляде» как «субъективизм». В эпизодах, где показана непрошенная вездесущность этой рекламы, можно разглядеть антиутопические контуры «Дивного нового мира». Все шесть органов чувств итальянского обывателя монополизированы производителями низкосортного «шика» и товарных «плюшек». В человеке не остается места для чего-то критически важного, с чем он приходит в мир и покидает его. Показанная здесь Италия — уже не Италия Данте Алигьери, Сандро Боттичелли или Леонардо да Винчи… Что-то другое стало витать в ее национально-историческом воздухе – какие-то молекулы обеспеченного пост-муссолиниевского бытия… Страна упоена «джинсово-жевачным» сном. Набожная и черно-белая Италия преобразилась в «блудливую Калифорнию», раскрашенную в самые пестрые цвета. Но такая «павлинья походка» обесцвечивает ее внутренний мир. Ее дети осиротели, размылись понятия добра и зла. Их внутренний космос вступил в фазу ценностного хаоса. Теперь же на двух чашах весов поместились новые «гири» – скука и веселье. Религия как носитель морали утеряла свой авторитет, перестала актуализировать мудрость. Ее дряхлые руки небрежно выронили скипетр. Его подобрал узурпатор, лицо которого скрыто во мраке, но в нем можно различить раблезианскую ухмылку. На смену религии пришла власть «кайфа», сметающая весь итальянский исторический трагизм: имперский трагизм Цезаря и Константина; трагизм его наследия; трагизм древних фресок и императорских дворцов, погруженных в подземельное небытие римского метрополитена... Словом, на смену всему, что ранее имело четкие контурные границы (религия, политика, искусство, наука и т.д.) пришло Его Величество «Шоу-бизнес». Все сферы повседневной и публичной жизни стали играть ему роли деревянно-марионеточных кукол, подкрашенных на имитационно-контурный манер. Кукол, которые режиссер показал в «Казанова Федерико Феллини» и «Городе женщин». Духовный зов древнеримских предков отсекся от реалий современной итальянской жизни. В ней остались лишь блеск ярких пиджаков и примитивная нищета попсы. В центре этого вороха – запоздалый дуэт двух светил феллиниевского кино: Джульетты Мазины и Марчелло Мастроянни. Что делают здесь они, забытые временем звезды классического танца? Неужели им суждено соединиться лишь в старости? Их старческий союз – словно аллюзия на упущенный в молодости шанс. «Сумасшедший дом!» – горько заявляет Мазина в роли Джинджер. И это не просто «бухтит» завистливая старость. Джинджер и Фред – носители буквально «устаревшего» классического искусства танца, ныне невостребованного в испорченном миру. «Классика» – теперь в этом слове для молодых итальянцев таится не культура как проводник, проливающий свет на таинственную загадку жизни. Сейчас для них – это лишь «дутые щеки» поседевших людей, наскучивших им своей шарманочной моралью. Мораль эта, вопреки своей беспомощности, настаивает на своем превосходстве. Ставшая немой и утерявшая способность к диалогу, она досадно стучит кулаком по столу, чем только отпугивает молодое поколение «блудных сынов». Травмированное «мясорубкой» XX века старшее поколение не сумело их воспитать. И поэтому они не умеют видеть за «фигой» старших настоящее, грустное лицо. Чем упускают шанс на высокий драматизм, замененный на «драйв», который имитирует жизненный потенциал. В результате «драйв» стимулирует потребительскую культуру. Эта стимуляция имеет обратную связь. Образуется система, погруженная в техногенный экстаз, замкнутая циркулирующим хороводом мотоциклистов вокруг одиноко бродящей Джинджер. Классика потеряла дар речи, замкнулась в собственной бессловесности, оказалась не в силах выразить свой мудрый протест. Ее дряхлые руки оказались неспособны удержать молодую энергию, полную жажды приключений. «С виду сила! А внутри могила!» – говорит Мастроянни в роли Фреда. И хотя он постарел, в нем еще горит бунтарское чувство, жаждущее «поднять голос против всего, что окружает их». Он с негодованием наблюдает, как под влиянием этой культуры меняется жизнь. Жизнь, в которой «дают слово и берут его назад». В которой утеряно «качество душевной непосредственности и природного инстинкта». То есть где человек теряет навык разглядывать в себе взаимосвязь двух внутренних начал – божественного и земного. Оглядываясь вокруг, Фред говорит: «Мы с тобой привидения и призраки». Современные общество, культура и мир смотрят на таких людей «странно, будто проститься хотят». Но в этом фильме не просто триумфально шествует «потребительский экстаз», довольствуясь «жизнью здесь и сейчас». Он смотрит в будущее и имеет свои далеко идущие планы на константу под названием «человечность». Это подтверждается устами рыжей блудницы, изрекающими пророчество: «Мужчины будут носить детей и рожать их». Так, сталкивая гуманизм с трона Истории, в его полномочия вступает трансгуманизм. Сегодня эта проблема очень злободневна в силу того, как жестко ныне доминирует в Западной жизни гендерная идеология. Фильм «Джинджер и Фред» аналогичен роману Достоевского «Преступление и наказание». Здесь и там за чаем герои, казалось бы, невинно болтают. Но спустя столетия чайные рассуждения Порфирия Петровича и Раскольникова о фашизме стали не досужим вымыслом, а воплотились в фашистский проект, породивший кровавое горе Второй Мировой войны. Теперь же творец Феллини, перенимая эту линию Достоевского, через уста своих персонажей предрекает новый вызов, который ожидает человечество впереди. Конечно, в фильме предостаточно и драматических ноток, позволяющих просто получать чувственное наслаждение во время просмотра. Ведь Феллини не был бы Феллини, если бы он не умел так изящно сочетать эти черты в своем кино. В заключение, «Джинджер и Фред» нужно смотреть по тем правилам, как употребляется хорошее вино. Выпивая, нужно долго подержать его в полости рта, чтобы раскрылось все многообразие вкуса. А глотать следует медленно, чтобы долго оставалось такое же послевкусие. Таков, на мой взгляд, секрет постижения драматизма Феллини, затрагивающего межличностный и исторический масштаб, а также связывающего их в тонкую разноцветную нить. 10 из 10