Рождественская песня

Декабрьский, пробирающий до костей ветер кружит в вихрях, словно в волчках, серпантин послушных воле своей снежинок. Охапками бросает их в застывшие силуэты деревьев, в румяные обветрившиеся лица и под ноги прохожим, в закопчённые дымящие печные трубы. Перемешивает их со звоном рождественских колокольчиков и хрустом снега, обдаёт вкусными запахами праздничных столов, радостной суетой приготовлений, возгласами незатейливых уличных представлений и смехом. Чёрно-белый, будто с литографии город, прорастает предстоящими праздниками- долгожданными святками и Рождеством! На протяжении рассказа происходит поиск мотива для делания добра. К скупцу Эбенизе Скруджу, благодаря ходатайству его умершего друга (ныне призрака), является Провидение в виде трёх учителей-духов: Прошлого, Настоящего и Будущего. И герой, подобно Одиссею, отправляется в странствие на поиски ответа. (Который, к слову сказать, исходя из круговой композиции рассказа, был предложен его племянником ещё в начале.) Постепенная метаморфоза Скруджа происходит от «корней»- детства, при вспоминании. В книге пробуждение его души, человечности связано с определёнными переживаниями (катарсисом), шаг за шагом происходящими с ним. В экранизации упомянутая зависимость размыта, о ней приходится догадываться. Так, 'глядя на самого себя в ребячьем возрасте, он вдруг преисполнился жалости' и захотел дать что-нибудь мальчику, который накануне пел святочную песню у его дверей. Заново проживая праздник, устроенный много лет тому назад Физзиуигом, которому он был отдан на обучение, Эбенизе ощутил потребность 'сказать два-три слова' своему клерку. Сухость по отношению к племяннику герой пересматривает после эпизода из детства с заботливой сестрой (в экранизации отсутствует). Превращение Эбенизе в скрягу в обоих источниках изображено общими широкими мазками: он стал «слишком трепетать перед мнением света», прежним надеждам и мечтам «изменил ради одной - стать неуязвимым для булавочных уколов» общества, «новая всепобеждающая страсть, страсть к наживе, мало-помалу завладела» им. Как поведал дух Настоящего, все люди, связаны рождественской песней, которая звучит и в каморке, и в апартаментах, на суше, на корабле в море и в воздухе- на маяке.- Песней о надежде, взаимопомощи, рождении, жизни и смерти. В эти 'единственные дни во всем календаре, когда люди, словно по молчаливому согласию, свободно раскрывают друг другу сердца и видят в своих ближних... таких же людей, как они сами, бредущих одной с ними дорогой к могиле.' Замечание племянника Скруджа напоминает сцену в шатре Ахилла, когда он, убивший, и царь Приам, отец погибшего Гектора, плачут вместе: их объединяет то, что все люди рано или поздно сходят в царство теней. Оказывается, что 'забота о ближнем', возможность творить добро, вести осмысленную жизнь (у Виктора Франкла в книге 'Человек перед лицом смысла')- дар, а не тяжкая обязанность; то, что человек оставит после себя. В экранизации, динамика и отсутствие некоторых излишне пафосносных и затянутых сцен (в речах призрака Марли- бывшего компаньона Скруджа), а так же нравоучительных замечаний о скопидомстве (при расставании с невестой) и сентиментальности, поддерживает интерес к сюжету. Даже неискушённый зритель обратит внимание на продуманность, вдохновенную тщательность и изобретательность, с которыми создано художественное полотно.- Оно включает и многообразие жестов и мимики, передающих мысли и чувства героев. Так, например, на протяжении рассказа смягчаются резкие черты лица Скруджа, презрительную скуку заменяют душевные движения давно забытых стремлений. И работа камерой.- 'Тебя посетят ещё три духа,'- говорит Марли. Фигура его и героя расположены в центре кадра, будто зритель стоит в нескольких шагах от них. Следующий кадр- широко от ужаса распахнутые глаза Скруджа, высоко поднятые брови и...- затем беспристрастный «взгляд» откуда-то из-под потолка на крошечные фигурки. Или ещё, Дух прошлого показывает расставание Скруджа с невестой, в следующем кадре камера движется медленно по спирали, будто у героя кружится голова. Так же дух Настоящего всматривается в будущее, в судьбу маленького Тима: лицо его с бородой и венком занимает весь кадр, глаза широко раскрыты и обращены внутрь, как при задумчивости. Камера приближается- черты становятся прозрачными, сквозь них проступают нечёткие очертания пустой комнаты с забытым костылём. На неё смещается фокус, бесстрастное лицо постепенно тает. Затем комната стремительно растворяется в поражённом лице Скруджа. Или Эбенизе горестно молит на кладбище дух Будущего дать ему шанс изменить свою жизнь, в отчаянии обнимает край его тёмных одежд с закрытыми глазами.- Тишина. Мелькает на заднем фоне белый и чёрный, будто молнии или при пробуждении мигают глаза, фигура героя отдаляется и...- на заднем плане возникают чёткие контуры предметов его комнаты, доносятся отдалённые звуки с улицы. Так же искусен и язык красок: противопоставление бесцветного, словно вылинявшего Скружда и полнокровного племянника, их одежды. 'Живых' разноцветных воспоминаний и серой промозглой действительности в восприятии Скруджа, сероватые глаза которого обретают от события к событию цвет, в них зажигается огонёк. И техника изображения, в которых выполнены обстановка и герои: прозрачный, словно набросок из струящихся изменчивых линий Рождественский дух прошлых лет, с веткой остролиста- святочной эмблемой зимы в одной рук и гасилкой в виде колпака, света, бьющего из его макушки вверх, в другой. Огромный, кровь с молоком, на весь кадр великан- дух Настоящего с горящим факелом- рогом изобилия и сумеречный безликий с костлявой рукой дух Грядущего Рождества. Замечательно заключение рассказа. В экранизации: залитый светом радостно хохочущий Скрудж в кабинете. В книге: 'Кое-кто посмеивался над этим превращением, но Скрудж не обращал на них внимания- смейтесь на здоровье! Он был достаточно умен и знал, что так уж устроен мир, - всегда найдутся люди, готовые подвергнуть осмеянию доброе дело. Он понимал, что те, кто смеется, - слепы, и думал: пусть себе смеются, лишь бы не плакали! На сердце у него было весело и легко, и для него этого было вполне довольно.'- Здравствуйте, Фёдор Михайлович со своим 'смешным' человеком (конечно, более оптимистичный вариант без психологизмов и диалектики души)!

Чарльз Диккенс подарил миру волшебную сказку, которую экранизируют в разных вариациях уже более 100 лет. Она проста и может достучаться и до сердца ребенка, и до взрослой, избитой жизнью души. Ее популярность среди кинематографистов обусловлена желанием сказать что-то новое в старой истории или преподнести ее в оригинальной манере, а популярность у зрителя завоевывает атмосфера праздника и веры в чудо. И чудо это земное, реальное - пробуждение доброты и любви в холодном сердце. Фильм, о котором пойдет речь является одной из самых успешных анимационных экранизаций, и золотая статуэтка киноакадемии в его копилке еще одно тому подтверждение. Однако сейчас этот короткометражная мультипликационная лента скорее раритетная классика, и ознакомиться с ней можно лишь прилично владея языком оригинала. Режиссер оставил первоисточник практически неизменным: в центре внимания скряга и брюзга Эбенезер Скрудж - худосочный и сгорбленный персонаж преклонного возраста, распространяющий вокруг себя исключительно холодную недружелюбную атмосферу. Семь Рождественских святок назад упокоился его компаньон и друг Марли, с которым их объединяла единая страсть к драгоценному металлу с портретом, Боже ее храни, королевы. Праздничный Лондон украшен огнями, повсюду золотятся гуси с яблоками, и только Скрудж не рад - Рождество не заплатит ему за простой. Единственный клерк в его лавке - отличный малый, вовсе не похожий на хозяина. На святки его ждет большая семья и скромный ужин, но счастье ведь не в деньгах. Оно в серебристом смехе детей, тепле домашнего очага, бьющемся в предвкушении чуда сердце. Племянник Эбенезера небогат и в долгах, к тому же женат, но и он в святой день откроет двери своего дома для близких и друзей, в том числе для Скруджа. Однако очерствевшее сердце не верит в чудеса и радости, не способно на благие дела до такой степени, что его владелец готов сослать сирот и калек в тюрьмы и работные дома, лишь бы не жертвовать и шиллинга на благотворительность. Для того, чтобы разбудить стоящего на пороге смерти закрытого и нелюдимого скрягу, его покойный друг навещает его сам, а так же просит заглянуть на скромный огонек его спальни трех Духов Рождества, которые напомнят Эбенезеру о прошлом, покажут, чего он добился в настоящем, и предрекут незавидное будущее. Из сонма всевозможных рождественских песней и истории о мистере Скрудже этот мультфильм выделяется своеобразной манерой прорисовки: лица очень детализированы, эффект движения и перемещения создается посредством не столько монтажа, сколько рисованными эффектами, связывающими повествование в единое целое. Здесь нет картонных движений или резкой смены планов, все кадры перетекают друг в друга, и даже некоторая мрачность цветовой гаммы служит лишь инструментом для акцентирования озябшего быта и безрадостных перспектив, в то время как волшебство юношеских мечтаний и радости открытого миру сердца, наполненного жаждой любви и счастья, отличает яркая, в полной мере праздничная колорама. И все же, пусть короткий метр и вместил в себя основные сюжетные линии героев, раскрыть их в полной мере, глубже и ярче удалось иному гению спустя почти сорок лет. Однако, если ваше сердце открыто для чуда, равнодушными к этой светлой и доброй сказке вы не останетесь! 'Мало ли есть на свете хороших вещей, от которых нам не было проку? Вот хотя бы и рождественские праздники. Но все равно, помимо благоговения, которое испытываешь перед этим священным словом, и благочестивых воспоминаний, которые неотделимы от него, всегда ждешь этих дней как самых хороших в году. Это радостные дни — дни милосердия, доброты, всепрощения. Это единственные дни во всем календаре, когда люди, словно по молчаливому согласию, свободно раскрывают друг другу сердца и видят в своих ближних, — даже в неимущих и обездоленных, — таких же людей, как они сами, бредущих одной с ними дорогой к могиле, а не каких-то существ иной породы, которым подобает идти другим путем. А посему, хотя это верно, что на святках у меня еще ни разу не прибавилось ни одной монетки в кармане, я верю, что рождество приносит мне добро и будет приносить добро, и да здравствует Рождество!' Ч. Диккенс 1843 г.