Леоло

Заснеженный небогатый квартал Монреаля. Мальчик, озираясь, выходит на балкон, чтобы опорожнить мочевой пузырь с балкона второго этажа. Мать, пытающаяся его приструнить и призвать ко сну кричит ему «Лео», но получает громогласный ответ, слышимый во всем дворе: «Мое имя Леоло Лозоне». Старик — укротитель слов, которого закадровый рассказчик характеризует переродившимся Дон Кихотом, призывает Леоло мечтать. Мечтать, чтобы спастись от черной дыры своей семьи. Неспособный к любого вида интеллектуальной деятельности брат Фернан сидит с матерью, чтобы пройти собеседование в школе, где учились шизофреники и психопаты. Но даже там он не будет способен пройти тестирование. Школьный консультант просит нарисовать его что-нибудь. Но тут Фернан возвращает пустой лист со словами, что там белый кролик на белом снегу. Это зарисовки из «Леоло» — фильма Жана-Клода Лозона. Режиссера, в фильмографии которого только два полнометражных фильма — «Ночной зоопарк» и «Леоло». Оба фильма не смогли бы принести ему такое признание и заслуженный успех, если бы не следовали главному правилу такого творчества — рассказывать о том, что знаешь, ведь только так можно достучаться до зрителя. При желании во время просмотра можно испытать целую радугу эмоции — от отвращения, непонимания и брезгливости до нежности и восхищения. Своими спокойными эмоционально-художественными провокациями режиссер действительно находит равновесие между формой и содержанием, делая из них единое целое. Формально это драма с элементами комедии. История героя-творца, внутреннего художника, попавшего в разлагающуюся среду. Но это и фильм о работе памяти, мышления, о способности мечтать и созидать. Плавно расставленные драматические и комические моменты формируют цельную картину — имитируют непредсказуемый набор ассоциативных связей, возникающих в мыслительном процессе. История о балансе в сознании человека реальности и фантазии. Тема фильма поэтически разбросана по всей картине: рефреном же здесь выступают слова «Я мечтаю, и поэтому я другой». Это яркое и важнейшее отличие главного героя от окружения. Ряд канадских критиков разглядели в фильме признаки политического символизма. Канадская провинция Квебек имеет непростую этническую историю. Тихая революция 60-ых годов, обострившая конфликты между англо- и франко- канадцами, упоминается и в книге, которую читает Леоло. Символизм заключается в отрицании героем своей квебекской идентичности. Он пытается изменить в своей реальности родной город, превратив его в Италию. Кроме того, в доказательство к этому можно вспомнить единственное упоминание англичан, у которых по мнению Леоло отсутствуют половые органы. Хотя стоит отметить, что режиссер прямо ответил, что фильм не имеет никакой политической подоплеки. Фильм постоянно переходит грань фантазии и реальности. Отсутствует линейность нарратива — эпизоды практически не следует один из другого. Они сменяется очень плавно, через постепенное погружение в темноту и медленное восстановление новой действительности. Все это, словно вспышки из разрозненной памяти героя. Но именно это ценно. Ведь часто мы запоминаем то, что формирует и определяет нас в дальнейшем. Рассказчик - главный драматический инструмент картины. Несмотря на то, что кино — это искусство показывать, а не рассказывать, в путешествиях по эмоциям и памяти, указанный способ единственный механизм не упасть в абстрактно поэтическое кино и достучаться до каждого. Это попытка личного психоанализа, построения собственной гиперреальности — и рассказчик позволяет нам ориентироваться в ее проектировании. Диалоги же между персонажами здесь часто комичны или излишне функциональны, ведь конкретные слова мы не запоминаем, мы запоминаем общую эмоцию и интонацию. Преображение текущей реальности под свой эмоциональный фон -, важнейшее свойство картины. Все происходящее — это усиление реальности, ее преображение, трансформации в соответствии с тем, какой она сохранилась в памяти. Нездоровые ритуалы семьи, постоянно обитающие крысы в доме, общая атмосфера противоречивости и нескладности на фоне хоральной музыки. Запоминающийся в этом контексте, конечно же, образ брата, который в картине превращайся в настоящего атлета. Именно таким он виделся в воображении героя, хотя мы можем предположить, но внешне он и не менялся. Менялись его повадки, но младший брат домысливал и достраивал его здоровяком. Любопытна здесь и сцена как был разрушен это, по сути, комический образ: во время встречи с обидчиком даже гора мышц не помогает Фернану защитить себя, ведь смелость — это внутреннее ощущение. Символом мира, который выстраивает вокруг себя герой, служит пластмассовая роза. Обычно роза связана с красотой, любовью, возвышенными эмоциональными порывами и прелестями юности. Но здесь она искусственная, имитационная. Фантазии — это трюки мозга, укрывающие от правды. Приоткрывая свои воспоминая, герой делится с нами своими механизмами доделывания реальности. Нежелание признать своего отца отцом приводит Лео к практически полной убежденности, что он итальянец. Ему легче представить, что он был зачат от семени итальянца — сборщика помидоров. Якобы один из помидоров угодил в чрево его матери. Кстати, о матери. Незабываемая туалетная сцена, где наш герой совсем еще юн, отражает сознательную (или нет) отсылку к Эдиповому комплексу героя. Мать в этом фильме не порицается, она признается, причем со всеми недостатками, такой какая есть. Поскольку это еще и история о взрослении, переходном периоде, в памяти персонажа не могли не остаться основные эпизоды своего психосексуального развития. Некоторые из таких сцен могут действительно немного шокировать, но они встроены как неотъемлемая часть становления героя. У героя возникает любовный интерес к красавице итальянке (а он ведь тоже мнит себя итальянцем) Бьянке. Это возвышенный и отстранённый образ, от которого осталась практически только поэзия — пение, как запоминающаяся вспышка разыграно в фильме. Многим на ум здесь приходит интерпретация известного исторического сюжета — взаимоотношений поэта Данте и Беатриче. Беатриче и Бьянка это выражение земного рая — чистоты, нравственного и любви — мира, к которому так стремится герой. Наш герой это Данте, он находится в своем местном отделении ада, ведь его семья — порок на пороке, постоянные посетители психушки. Много параллелей можно провести и с самым личным фильмом Федерико Феллини — «Амаркордом». «Амаркорд» — такая же ностальгическая психоаналитическая история о детстве. Та же комичность, непристойность и окружающее сумасшествие — а не все ли так воспринимают детство? Ту же грань между сумасшествием, юродивостью и отрицанием окружающей действительности дополняет сознательное упоминание реинкарнации Дон Кихота. Старик (Дон Кихот) дает герою рецепт избавления от горькой реальности — искусство мечтать, отличительная черта человеческого рода. И главным мифом, за котором прячется наш герой, здесь выступает Италия. Италия, в представлении героя — комфортное и безопасное место — родина Бьянки. Это непростая внежанровая личная фантазия. Здесь киноязык, сюжет и проблематика взаимодополняют и преумножают друг друга в особой авторской интонации. Так о чем же в итоге фильм? Об аберрациях нашей памяти, о способностях нашего воображения, о самоутешении в мечтательных грезах.

Артур, NCi17aaMan, самый светлый житель самой тёмной стороны кинематографической Луны, посвящается тебе… Надежду в бумажный кораблик сверну, не/вера в любовь – мой разорванный парус, сбежать бы куда-то, сменить бы страну, а может быть, даже реальность. Елена Никитаева В их ванне живёт крыса. В их сознании правит бал культ дефекации. Нормального - чего не скажешь об автобиографическом - в этой картине 38-летнего канадца не так уж много, нормальных – и подавно. Зато умению эпатировать, количеству и качеству контрастов позавидовали бы русские футуристы. Даже саундтрек подобран здесь по принципу музыкальных качелей: от вознесения к божественным песнопениям на итальянском до провалов в хриплые низы инфернального Тома Уэйтса и монструозных «Роллинг Стоунз». То же самое касается киноплёнки, словно политой то ли золотисто-карамельным соусом, то ли заданными антуражем фекалиями, а сверху притрушенной тусклым зелёным (неужто странные водоросли сродни паразиту-кувшинке, что облюбовала лёгкие Хлое, героини виановской «Пены дней», выбрались наружу из недр мозга каждого Лозона?). Чёрный юмор, поэтизирование отвратительных деталей и возведение их в ранг прекрасного довершают состав франко-канадских «деликатесов». Понятно, что их полюбят не все. Кому-то они покажутся горьковатыми, кому-то – склизкими (неудобно накалывать вилкой), кому-то – просто неаппетитными. Но ведь не с рождения вам нравились маслины и оливки? Сколько штук вы выплюнули, скривившись, прежде чем стали их смаковать и причислили к лику кулинарных бестселлеров?.. В патологическом королевстве эскапизма и пограничных состояний каждый из членов семьи главного героя сам себе царь и бог, в реальном же мире – завсегдатай психиатрических лечебниц. Тушеподобные дед, мать и отец семейства поглощены удовлетворением собственных низменных страстей: вуайеризмом, обжорством и ещё раз обжорством соответственно, - оставаясь при этом абсолютно равнодушными к отсутствию навыков социального взаимодействия у детей, что тоже беззаветно увлечены не проблемами глобализации или борьбой за права человека. Старший сын, король бодибилдинга, в чьём накачанном теле тигра гнездится трусливая душа мышонка, озабочен наращиванием мышечной массы. Необъятных размеров дочь, королева подземного царства пленённых живых тварей, кружится в лёгком танце прострации до тех пор, пока не лишается своих владений. Менее корпулентные домочадцы отнюдь не более адекватны: еженедельно получая слабительное как причастие, они руководствуются общим стимуляторно-опорожнительным лозунгом: «Тужься, тужься!» - который можно было бы запечатлеть девизом на фамильном гербе Лозонов, имейся у них таковой. И только Лео, самый младший из всех, до поры до времени находится ровно посередине меридиана, проходящего через два полюса – красоты и уродства, Персоны и Тени, нормы и отклонений от неё. Если у Гилберта Грейпа ущербный ближний круг порождал фрустрацию за фрустрацией, то Лео Лозон находит в нём источник вдохновения для творчества, изобретая персональный девиз: «Я не такой, потому что я мечтаю…» Цепляясь за выдумку, он ищет повод не сходить с ума. Леоло мнит себя итальянцем из-за влюблённости в соседку Бьянку и фиксирует в дневнике попытки мифологизировать происходящее – вплоть до истории собственного рождения якобы от синьора Помидора, что непредвиденным образом угодил в утробу его матери. Чтение вслух прозы мальчика неким архивариусом преднамеренно перемежается выдержками из романа Режана Дюшарма «Проглоченная проглоченных». Параллелизм между содержанием единственной книги в доме, где никто отродясь не читал и не писал, с ощущениями 12-летнего героя очевиден хотя бы на примере следующего отрывка: «Я открыл настоящую радость одиночества. Одиночество – это мой замок. Там у меня есть стул, стол, ветер и солнце. Когда я нахожусь где-нибудь за его пределами, я чувствую себя изгнанником. Я живу в обманчивой стране…» Альтернативная реальность Леоло, обитель его духовного спасения и поэтических грёз, отлична от притягательного и печального гриновского Зурбагана или утопического Эолиса, которого нет ни на одной карте, из рассказов неунывающей врушки ох уж этой Насти Рябининой. Шёлк фантазий Леоло окрашен не в алый цвет – без права на реабилитацию этот оттенок красного раз и навсегда опошлила пластмассовая роза Made in Hong Kong с золотой биркой в комнате братьев, да и оленья страна с рвущимися в небо соснами страшно далека от Монреаля. Его пристанище больше напоминает заоблачную Магонию – волшебную территорию для тех, кто зажат в островное кольцо земных обстоятельств и мечтает, потому что не такой, как все. Прижимая к груди банку с мёртвыми слепнями, он убегает туда, где «в словах, соединённых друг с другом, таится секрет». Убегает от гармонично совпадающих психозов родных и нездоровой жестокости здоровых сверстников, чего не выдерживает даже деревянное распятие, рухнув со стены на пол. Правда, вместо волшебных сказок отца там звучат мелодичные напевы Бьянки о родине, вместо гибели маячит на дне бассейна сундук с пиратскими сокровищами… «Я не такой, потому что я мечтаю…» Для Леоло писательство – способ передать свои чувства, любовь – чернила и путеводный маяк. Она его зелёный огонёк на берегу Жизни, а Бьянка – его Дейзи, Руфь, Мисюсь, Фрези, Чёрная пантера, идеальный и недостижимый образ его мечты, fata Morgana. В случае с Леоло известный афоризм: «Пока живу, надеюсь» - правильнее сформулировать по-другому: «Пока мечтаю, живу». Оттого по ночам в воображении мальчика девушка освещает их с братом спальню, и на две-три минуты становится неслышным жуткий храп и не вспоминается дневное беспросветье – «страшное, грубое, липкое, грязное, жёстко тупое, всегда безобразное, медленно рвущее, мелко-нечестное, скользкое, стыдное, низкое, тесное, явно-довольное, тайно-блудливое, плоско-смешное и тошно-трусливое»... Но иначе не будет: Серая краска. Мокрая штукатурка. Если добавить цвета в такую фреску, местным наркозом не обезболить шкурки. Небо прольётся светом, но прежде треснет. (Тинн) Аннушка уже разлила масло, мышка задела хвостиком золотое яйцо, крокодил вот-вот проглотит солнце, а часы пробьют двенадцать. Это значит, что очень скоро гены деда заявят о себе, их спусковой механизм сработает в теле внука. Не дожидаясь последнего удара, жестокая меланхолия форсирует события и забирает Леоло в свой вязкий плен. «Я положу голову между двух слов, в Долине Побеждённых». «Я больше не мечтаю…» Из него не получилось второго Чехова: он не смог перешагнуть через порог ненавистного ему дома, избавиться от отцовского террора, стряхнуть обывательские оковы, узреть воочию новые горизонты. Да, монреальский Мартин Иден проиграл. «Я боец, но, наверное, я ослаб. Ты права: мне пора реально смотреть на вещи. Я не ястреб – скорее, воздушный раб. Нелегко мне даётся порядок здешний…» И всё-таки он боролся – до тех пор, пока это было возможно. Не осуждайте его, не надо. Вы не видите на чистом листе бумаги белого зайца, притаившегося на белом снегу? О, счастливчик, Вам крупно повезло!