Бартон Финк

В Америке братьев Коэн любят, особенно их жанровые работы. Однако «Бартон Финк» - уникальная их работа, потому что покорила она не Штаты, а Европу. Денег фильм не собрал, на Оскар в номинации «лучший фильм» не появился, хотя у него и было 3 второстепенные номинации, все проигрышные. В то же время в Каннах он до сих пор держится в статусе рекордсмена: это единственный фильм в истории фестиваля, который получил сразу 3 главные награды – Золотую пальмовую ветвь за лучший фильм, приз за лучшую мужскую роль и за лучшую режиссуру. Можно сказать, что это самый артхаусный фильм братьев. Здесь больше вопросов, чем ответов. Тем не менее, даже в таком фильме с неспешным развитием событий они добавляют любимые в Америке элементы криминала или, если точнее, нео-нуара. Но центр истории – внутренний конфликт молодого автора, который хочет писать о простых людях и для простых людей, но Голливуд от него ждет совсем другого. Голливуду не нужны такие истории. Финку, что важно, они на самом деле тоже не нужны, потому что он никогда не был по-настоящему тем простым человеком. Он живет внутри своей головы и не выходит за ее пределы. Ему хочется быть против системы. Подозреваю, что герой Гудмана (Чарли Медоус) символизирует все социальные вопросы, стоящие в Америке, все проблемы простых людей, будь то пренебрежительное отношение зажиточного класса (в частности домохозяек), грабеж в сфере здравоохранения или зазнавшиеся алкоголики-творцы из богемной тусовки. С началом войны они отходят на второй план. В дальнейшем за интерес к левой тематике творцов в Голливуде помечали в «черных списках», лишая их возможности зарабатывать. Забавно, что Чарли нравятся все эти «глупые» голливудские фильмы, которые ненавидит, даже не смотрев, главный герой. И всё же герой Гудмана играет также роль альтер-эго Бартона Финка. В этом фильме братья Коэн вскользь затрагивают темы, которые в дальнейшем будут раскрываться в следующих работах более подробно. Например, теме творчества через страдание и боль посвящен «Внутри Льюина Дэвиса», а принципы голливудского кинопроизводства будут раскрыты в «Да здравствует Цезарь!» (пусть и в более комплиментарном и ностальгическом ключе). «Бартон Финк» - самый европейски ориентированный фильм великого дуэта, потому что повествует о проблемах творца, о внутреннем состоянии главного героя, о его моральных мытарствах. Это делает данную работу уникальной в фильмографии братьев. Она получилась более образной, более медлительной, менее схематичной и структурной. Только в некоторых деталях можно узнать фирменный почерк режиссеров. За такие эксперименты я их и люблю. Впрочем, за жанровые работы – тоже. 8 из 10

Коэны загадали зрителям настоящую головоломку в «Бартоне Финке», покорив этим Канны и оттеснив даже Триера с его «Европой» на второй план в основном конкурсе. Именно в данной картине режиссеры впервые дали себе волю в забористой концентрации хтони на каждую экранную секунду. Трудно сказать, о чем «Бартон Финк»: об одиночестве, муках творчества, мытарствах таланта в Голливуде, самоиронии или синефилии. Наверное, обо всем вместе, главное же – о непостижимости жизни, которую никакие герменевтические схемы не способны объяснить. Подтрунивая над своим главным героем, Коэны погружают его в подлинный кошмар странных и непонятных событий, начиная с кафкианского отеля и заканчивая нелогичным поведением окружающих его людей. Конечно, и сам Финк вызывает у зрителя ассоциации с закомплексованным девственником-невротиком, верящим в свое призвание даже тогда, когда он попросту смешон. Следы Линча и Бунюэля, американского нуара и саркастической постмодернистской комедии образуют в данной ленте причудливый жанровый микс. Как же странен и иррационален окружающий нас мир, будто говорят нам Коэны: здесь первый встречный может оказаться маньяком на деле и гуманистом за словах, здесь при дедлайне продюсер может расцеловать вам ноги, а когда работа сдана, отвергнуть ее и оскорбить ее автора, здесь романтический финал может повергнуть в ступор, а профессиональные амбиции вызвать горькую улыбку. Все это наш мир, из которого ушел разум, и воцарилось бессознательное, а необъяснимость иррационального способна теперь диктовать нам условия своего существования. Прекрасно вписанные в хтонический контекст Туртурро и Гудман, а также множество эпизодических фриковых персонажей сообщают и без того странной истории размах распоясавшегося безумия. Коэны любят в своих фильмах визуализировать насилие, делают это со смаком, почти как Тарантино, это видно уже по «Просто крови», достигая апофеоза в «Старикам тут не место». В то же время кровь и ужас никогда не были у них самоцелью в создании шокового аттракциона, как у автора «Криминального чтива», все это вспомогательные приемы. Как говорил один герой современника Коэнов в режиссуре Аки Каурисмяки: «Жизнь страшная и короткая штука». В каком-то смысле «Бартон Финк» именно об этом: обрушились метанарративы (классическая философия, религии, идеологии), на смену им пришли странные и тотально ироничные, укорененные в частностях истории, не претендующие на объяснение всего и вся, воцарился кавардак низменных, хтонических сил. В кино, посвященном рассказыванию таких историй, уже не может быть не то что моралите, хэппи-энда, но вообще чего-либо рационального. В нем возмездие уже не настигает преступников, лав-стори не завершаются счастливо, а цитатность и центонность экранного текста становится самоцелью. Что и говорить, «Бартон Финк» вышел вовремя, предугадав многие базовые тенденции искусства 1990-х, и, несмотря на свою странность и непонятность, стал куда более весомым киновысказываним, чем устаревшее эстетство триеровской «Европы». Таким он запомнился в истории кино даже спустя без малого тридцать пять лет, ибо именно в нем Коэны впервые достигают совмещения энигматичного и вместе с тем предельно артикулированного кинофилософствования.