Последний танец Саломеи

Мастер черной абсурдистской комедии Кен Рассел любит девятнадцатый век - от знаменитого пребывания Байрона и супругов Шелли в Швейцарии, когда на спор был написан 'Франкенштейн' (фильм 'Готика') до Брэма Стокера ('Логово белого червя'), до попсовой интерпретации сложных отношений между Листом, Козимой фон Бюлов, Вагнером и нацизмом ('Листомания'). У него и Малер, и Брукнер, и Эдгар По. Правда, надо сразу учитывать, что Рассел в своих фильмах раскрывает не сами истории писателей и композиторов, а их восприятие через призму времени, из последней трети двадцатого века, из эпохи китча, глэм-рока, трэша, андеграунда, порнографии и пресловутого постмодерна. В 'Последней ночи Саломеи' (или 'Последнем танце Саломеи') Рассел вовсе не озадачен экранизацией пьесы Уайльда, хотя его Снегурочка-Саломея и замечательно пляшет под Грига, он скорее занят самой культурной ситуацией, когда Уайльд и роковой лорд Бози приходят в подпольный театр на постановку запрещенной парламентом 'Саломеи'. Эту ситуацию он и утрирует где-то между высоколобым постмодерном Гринуэя и отвязными комедиями Терри Гиллиама и Монти-Пайтон ('Бормоглот', 'Жизнь Брайана', 'Артур и Святой Грааль'). Впрочем, в отличие от Гринуэя Рассел не изощренный эстет. В отличие от Гиллиама и Монти-Пайфон он делает не нарезку скетчей, а цельное произведение, хотя его 'Листомания' и приближается к феерически смешным приключениям Рыцарей Круглого Стола или несчастного иудея Брайана, которого путают с Мессией. Лорд Бози в роли пророка Иоанна, убийство актрисы (намек на 'Дориана Грея'), арест Уайльда со всей компанией - это видение декаданса как бы из-за спин 'человека массы'. Ценитель сложной музыки второй половины 19 века Рассел отказывается от социальной роли интеллектуала, знающего 'как все было' и подающего материал через образы-эмблемы, подобно Джармену. или через цитаты и философские аллегории, подобно Гринуэю. Он показывает, что не может и не хочет пользоваться привилегией одинокого художника-интеллектуала, поскольку эта социальная маска лжива, как и прочие социальные маски. Мы растворены в толпе, наше внутреннее уединение - путь самообмана или аскезы, которая все равно обречена провалиться. В мире рекламы и блокбастеров кинематографист не отделяет себя от потребительской массы. В этом Рассел честен, но не без некоторой иронии над своим снизошедшим искусством. Оно, как и писал Ортега-и-Гассет в 'Восстании масс', становится фарсом. Однако парадоскальным образом именно готовность Рассела на 'низкопробный' фарс и выдает в нем умного и тонкого художника, ведь настоящий 'человек массы' очень хорошо знает разницу между 'высоким' (которое он, впрочем, игнорирует) и 'коммерческим', 'забавным', а ее-то Рассел героически и преодолевает. 8 из 10