Тайное сияние

Наверное, каждый из людей, кто пережил горькую утрату или попал в безвыходную ситуацию, думал в отчаянии «За что мне все это». Не раз обращавшийся к теме горестных людских судеб создатель «Пылающего» Ли Чхан-дон захотел поразмышлять над вечным и одновременным непростым вопросом, почему Бог не вознаграждает праведников и не карает грешников. Наверное, стоит предупредить зрителя сразу, что какого-то однозначного ответа на него режиссер тоже не даст, как и не предусматривает ожидаемого катарсиса в финале, поскольку видит своей первоочередной задачей именно формулировку непростых вопросов, нежели четких и лаконичных ответов на них, поскольку таковых может не быть в принципе. Возникает чувство, будто Ли Чхан-дон отчасти не видит спасения не только в религии вообще, но и в христианской в частности, очевидно полагая, что прижившееся на территории Кореи западное вероисповедание априори чуждо родной стране и не способно исцелить душу представителя азиатского мира – христиане в его изображении оказываются экзальтированными фанатиками, впадающими на собраниях в транс и истерические припадки, их слова фальшивы, а ритуалы пусты и ничего в себе не несут. Несчастная Шин-э, потеряв сына и выбрав путь богоборчества от разочарования, жестоко травмируется второй раз, когда отчаянно необходимая ей помощь оказывается даже не паллиативной, а таблеткой-плацебо, поскольку легко крошится под натиском логики, ощущения несправедливости и нестерпимой боли незаживающей раны. Однако нельзя сказать, что постановщик хочет проявить себя как стопроцентный атеист, скорее, его взгляд на трагедию Шин-э и ее мучения - это размышления агностика, поскольку женщине вместе со страданиями, рифмующимися с испытаниями библейского Иова, выпадает постоянный шанс на спасение, словно кто-то раз за разом не только толкает в бездну, но и протягивает невидимую руку. И если кино может разочаровать зрителя, чей ум и сердце настойчиво требуют каких-то откровений и душевных просветлений в неоднозначном финале, то его как минимум вознаградит блестящая игра Чон До-ён, удостоенной Серебряной премии Каннского МКФ за лучшую женскую роль, призванная воплотить трагедию своей героини не только как психологически сложный образ, но, прежде всего, визуализировать её душевную боль как физическую. Неслучайно многие критики характеризовали историю Шин-э как «путешествие в ад и обратно» - это не просто череда истерик, слез и криков отчаяния, актриса показывает, что её героине буквально больно жить, это женщина без кожи, которой каждый новый день приносит неописуемые страдания. Так что наверняка после просмотра многие зададутся теми же вопросами, что и Шин-э, однако при этом нельзя не заметить очень тонкую режиссерскую позицию относительно того, что в нашем мире Что-то Есть, что не только посылает страдания, но и упорно не дает погибнуть, стремясь сохранить в этом мире человеческую жизнь. Ну а зачем – будет понятно лишь каждому из таких людей в отдельности.

При первом просмотре «Тайное сияние» обжигает высоким градусом своей эмоциональной и онтологической надтреснутости, своей вопиющей невписываемостью в восточный мировоззренческий контекст, при повторном – впечатление от картины гораздо слабее, размышления о причинах такого эффекта привели меня к некоторым выводам. Вроде бы очевидный мессидж этой ленты Ли Чан Дона прикрывает нечто большее: она – не о богоборчестве, и даже не о нестерпимости внутренней боли, которая разлучает с Творцом, это культурологическое размышление о чуждости христианства с его ментальными и экзистенциальными разрывами восточному пантеистическому и гармоническому мироощущению. В этом аспекте картина Ли Чан Дона сближается с «Молчанием» Скорсезе. Режиссер «Тайного сияния» демонстрирует западный способ проживания жизненной трагедии (вообще-то азиатское искусство чурается чрезмерной драматизации жизненных конфликтов, предпочитая их сглаживать разными художественными способами) и предлагает для нее всецело западные решения. Несколько карикатурно поданный в фильме корейский аналог протестантизма с его елейностью, оправданием только верой, экзальтированной взвинченностью чувств и банальностью жизненных решений, – прекрасная демонстрация деятельности секты псевдохристианского, харизматического толка с песнопениями, воплями на молитве и вообще практикой открытой молитвы (что противоречит евангельскому призыву делать добрые дела втайне) и многое другое, что не добавляет показанному в «Тайном сиянии» «христианству» очков. Иные, восточные духовные практики решения личных проблем и тем более иные конфессиональные ответвления христианства режиссером даже не предполагаются, и это, видимо, осознанный ход, его задача – показать духовный тупик в жизни главной героини и невозможность выбраться из него предложенными в фильме религиозными путями. Можно смело сказать, что несмотря на мощное экзистенциальное наполнение, это вполне религиоведческое размышление о тщетности западного духовного влияния на Востоке. Что же касается узости показанного в фильме христианства (только как секты протестантского толка), то это, видимо, связано с тем материалом, который Ли Чан Дон хорошо знает, он справедливо опускает и не показывает то, в чем не разбирается. Тематическое и концептуальное сходство «Тайного сияния» с лентами Кесьлевского, (особенно «Без конца» и «Три цвета: синий») видно и на стилевом уровне: ставка режиссера Ли Чан Дона на душераздирающий психологизм является прямым доказательством того, что и на Востоке, где долгие годы отсутствовало понятие личности (рассматриваемой в религиозных практиках Востока как обман, ошибка в восприятии), категория индивидуальности, вследствие западного влияния, столь укоренилась, что и азиатские актеры стали играть с надрывом, разверзая перед зрителем свои онтологические бездны. Однако, именно такое нутряное, западное, христианское переживание жизненных трагедий и подвергается критике со стороны режиссера: оно ломает человека, по его мнению, а религиозное утешение, предлагаемое Западом, для восточного человека тоже недостаточно. Можно сказать, что, побыв министром культуры Южной Кореи, Ли Чан Дон конкретно в «Тайном сиянии» критикует вестернизацию своей страны, показывая ее неутешительные плоды и забвение корейцами своих духовных и религиозных корней. Именно эти процессы и то, что восточный человек стал неотличим от западного и стало причиной трагедии героини – не потери близкого человека, а чрезмерно надломленного, душераздирающего погружения в себя, в личность, которой, с позиции восточных практик, просто нет. И если бы героиня это поняла, ища утешения в буддизме, то ей бы стало значительно легче. Так считает, по моему мнению, режиссер «Тайного сияния», и с этим трудно не согласиться, ведь ментальность того или иного народа вырабатывает именно те религиозные системы, которые ему изоморфны и близки. В любом случае многозначность этой неординарной картины в том и состоит, что за внешним слоем драматического, страшного материала, она осуществляет культурную и религиозную критику Запада и вообще процессов вестернизации Азии на рубеже веков, а это для юго-восточного кино, по крайней мере современного, весьма необычно.