Элегия жизни: Ростропович, Вишневская

Кинематограф Александра Сокурова сторонится истолкований, и порой кажется, что этот эффект умышлен. Что Сокурова не интересует словесная ткань (а равно и событийная, которая в его картинах, как правило, плотно – как старомодным шерстяным пледом – укрыта изобразительным «шумом», особой динамикой отношений между светом и тенью). В начале 2000-х кинематограф Сокурова преображается. В нём появляется какая-то особая ясность. Будто солнце наконец вышло из-за туч, пронизав гущу тумана. Этой кристальной, «прекрасной ясностью» (как говаривал в своё время М. А. Кузмин) характеризуются сокуровские игровые («Русский ковчег», «Отец и сын», «Солнце», «Александра») и документальные («Читаем блокадную книгу», «Интонация») работы последнего десятилетия. То же свойство относится и к ленте «Элегия жизни: Ростропович. Вишневская». Названная ясность (одними воспринятая как преображение Мастера, другими – как исчерпание творческих сил большого, но, увы, стареющего режиссёра) конституируется в фильме о Мстиславе Ростроповиче и Галине Вишневской через раскрытие простых жизненных жестов. На смену аутизму и клаустрофобии 1980 – начала 90-х (когда, к примеру, в «Советской элегии» мы можем в течении семи минут наблюдать за погружённым в непробудное раздумье Борисом Ельциным) приходит, с одной стороны, исследование несложных жизненных актов (вот Ростропович возвращается из парикмахерской, а вот уже он с супругой кушает десерт на роскошном пире в честь «золотой» годовщины их свадьбы), а с другой – неожиданная для Сокурова открытость. Ведь эта лента, несомненно, является не только повествованием о жизни именитых музыкальных супругов, но и своеобразным лирическим самоотчётом и самоанализом автора. У этой картины, при всей её внешней простоте (особенно в сопоставлении с другими элегиями Сокурова) есть по меньшей мере одно в высшей степени замечательное свойство. Это безошибочно точное ощущение неотменимого и необходимого, как воздух жизни, достоинства высокого искусства. Оно, однако, ценно не потому, что зловещий постмодерн пожрал весь мир и превратил нас с вами в дрожащих симулякров, а, скорее, оттого, что Искусство, какой бы век ни стоял на дворе, остаётся Искусством. 8 из 10