Генезис

Не знаю на сколько это ужасы, я бы наверное больше этот фильм назвал драмой, фантастикой. Мне не хватило. На 10 минуте, было уже всё ясно, и развитие, и концовку. Но я ждал. Все равно ждал. Может быть будет твист, который обломит ожидание и заставит поверить в кино чудо. Чуда не произошло. Предсказуемость в фильме очевидна, а я не люблю предсказуемость в кино. Конечно можно было бы сделать ставку на драму. Сопереживать и страшно рефлексировать вместе с героем, предаться мукам ощущений и чувств, объясняя кино притчей, чувством вечности, глубоким переживанием, параллелями жизни и смерти, мистикой бессмертной любви, в образе каменной скульптуры, созданной художником по образу и подобию своему, чтобы запечатлеть на века память, боль утраты, тоску и жажду вернуть, любить, чувствовать заново, предваряя, как на заклание, жертву в самом себе, чтобы дать жизнь безжизненной, молчаливой, но бесконечно любимой форме. Драматично. До слез (плак-плак)… Но жанр фильма заявлен как ужасы, и я хотел эти ужасы, и не получил эти ужасы. Где мои ужасы? А нарратив тем временем статичный, не погружает полностью в историю. Историю трагичную. Молчаливую. Вернее сказать – историю, о которой трудно говорить, холодную как камень, с кровяными подтёками облупившихся стен и скованных надежд. Лишь в некоторых моментах вспыхивают яркие пятна, которые раскрывают суть, но на мой взгляд их не достаточно. Почему-то всю дорогу хотелось более обстоятельного разговора, может быть не полного объяснения, сохранить аллюзию, но обязательного погружения, которого не произошло, из-за чего рассказ получается достаточно скучным и предсказуемым. Впечатлений нет. Ожидание = Спасибо большое, но ваша история так себе! Да, фильм плохим назвать не смогу, но и хорошим тоже не стану. Через несколько дней я забуду про него и рекомендовать к просмотру сомневаюсь что буду!

Он болен. Не чахоткой, не банальным гриппом или вакхическим СПИДом, и совсем не роковым раком. Он болен самой ужасной из всех существующих болезней, которые лишь возможны в этом мире для людей. Он болен Любовью, которая завладела его разумом, поработила его тело, и даже после трагической смерти вечной возлюбленной ему не будет покоя ни секунды, ни минуты, ни часа, ни дня. Годы растянутся в бесконечный любовный траур, став его мономанией. И вот уже в гомогенной плоти, рождаемой из холодного мрамора и теплой глины, видны женские очертания. Его некогда мертвой жены. Завершающая часть «Трилогии Любви и смерти» радикального испанского кинематографиста Начо Серды, фильм «Генезис» 1998 года, в отличии от коматозного «Пробуждения» и некрофилическо-нигилистического «Послесловия», совершенно очищен от шелухи кинематографической эксплуатации и аберрантности. Выросший на почве сюрреализма и некрореализма, «Генезис» подобно финальному аккорду придает любви столь необходимый признак возвышенности, приближенности человека влюбленного к божеству, равному высшему Богу. И человек, преисполненный этого чувства, сам способен противостоять процессам, которые, казалось бы, должны прервать томление возлюбленных. Он бросает вызов смерти. Мысль режиссера при этом достаточно понятна и прозрачна, легко дешифруема в нарочито символическом видеоряде в иссиня-холодных тонах: боль, порожденная любовью, неизлечима; потеря любимой невосполнима, а душевный вакуум с каждой минутой пребывания в четырех стенах все больше превращается в стигийский грот, ведущий в никуда. До определенного момента. И Мужчина, лишь пребывающий на долгом пути собственного излечения от роковых любовных ран и эротических страданий, трансформируется в Творца и Демиурга, регенерирующем из мертвого белого камня и пустой материи Ту, ради которой он и так готов на все. Начо Серда возводит хоррор до статуса незыблемого произведения искусства. Порочного в своей привлекательности разрушенных табу. Речь идет, конечно, не о полной деконструкции жанра как такового, но об определенном мастерски исполненном переосмыслении хоррор-традиций, ставших явственным предметом нетривиального арт-перформанса без уродливых деформаций и изощренных политональных постмодернистских вывихов. Вся «Трилогия Любви и смерти» от Начо Серды пропитана мощной философией Танатоса, притчевой условностью и шокирующим натурализмом и даже «Генезис» лишь отчасти кажется кровавой симфонией новых Пигмалиона и Галатеи, ибо для Начо Серды нет более прекрасного и ужасного чувства, кроме любви, рожденной в страданиях и не находящей успокоения и умиротворения. Ни среди живых, ни среди мертвых. Терзающей и до, и до после и не отпускающей своих жертв, поддавшихся сладкому безумию любовной отравы.