Полет красного надувного шарика

Тягучее начало… Съёмка и жизнь на экране происходит как будто в реальном времени… шарик летит… поезд движется… персонаж идет, останавливается, совершает какое-то действие – медленно, не торопясь… кукольный театр, героиня озвучивает персонажей и близко к тому, что Зритель, нравится ему или нет, дослушает всю постановку до конца… Размеренный старт, обещающий приятное, вдумчивое погружение в атмосферу фильма, начал буксовать, притупляя внимание и погружая в непроизвольную дремоту… сопротивляюсь и продолжаю пялиться в экран, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь и понять для чего всё так нудно и когда это кончится? – уже середина фильма… Победный аккорд раздражения наступил, когда я начала слышать слово «хорошо» чаще, чем хотелось бы… - какой-то вопрос - какой-то ответ - Хорошо… Вопрос – ответ – Хорошо!.. Если Один персонаж о чем-то повествует, Второй персонаж, показывая свое внимание к сказанному, произносит только одно слово, но с разной интонацией – «хорошо…» или «хорошо!» Неспешная и неторопливая история – всё то, что мне импонирует в фильмах – превратилась в вязкую, липкую жижу, булькающую в твоем мозгу навязчивым «хорошо»… это страшный сон, главный кошмар которого - пугающее «хорошо!»… Я не поняла – дело тут в буквальном переводе текста или кое-кто сомневается и решил оспорить убеждение о величии и могуществе Русского языка? Я не поняла фильм… Это хорошо? Наверное, это не плохо и не трагично – а значит, хорошо! Но есть подозрения, что теперь у меня фобия на, казалось бы, безобидное «хорошо»… после такого количества «хорошо»… А это уже нельзя назвать «хорошо»… Поэтому, алаверды фильму – изыди из моей головы… Фильм можно было бы назвать Хорошим, и всё было бы Хорошо, если бы… ну, вы понимаете… Желаю всем Хорошего просмотра. И всё будет Хорошо!

50 лет прошло после «Красного Шара» Ламориса. Сменилось два поколения. Есть перемены? Есть! Паскаль Ламорис освобождает шар, ловко вскарабкавшись на столб, и больше с ним не расстается (насколько позволяют ему это школьные порядки). Постоянно защищает его то от дождя, то от церковного привратника с алебардой, то от мальчишек с рогатками. Для этого мальчику приходиться бегать, прыгать, конфликтовать с окружающими. Сегодняшний Симон от всего этого прячется, делает вид, что шара нет. Он его даже не коснулся ни разу. Уходя в метро, он позвал шар, а когда тот нашел его вагон на другой станции и, расталкивая выходящих пассажиров, приблизился к раскрытой двери, Симон прячется. Прятаться – это обычное для него. Отворачиваться, уходить от разговора. И сестра Луиза прячется, и мать его Сюзанна прячется. Встреча с китайским кукловодом или, скорее, с китайской куклой вызвала у Сюзанны какие-то воспоминания, связанные с потерей родителей, и она перестает прятаться. Выгоняет из дома друга, присосавшегося к ней как пиявка, вызывает из Брюсселя свою дочь. Это действует положительно и на Симона. И то после того, как ему показали его ситуацию на картине. И картина на его счастье была под стеклом. Он перестает прятаться от шара. Он открывается перед ним, когда видит его в окне музея. Но поздно… У шара уже разбито сердце. Или что там есть у шара. Наверное, его цвет, потому что, улетая, он чернеет. Дети уже не те послевоенные. Нынешние – безжизненные, ведомые, не способные на поступок. Вроде нарисованного на стене шара. Когда я смотрел фильм Ламориса, то восхищался: «Шарик-то, как живой!», а то, что мальчик-то живой, казалось само собой разумеющимся. Да вот как бы не так…