Доверься

«Доверься» Хэла Хартли оказывает на зрителя не просто занудное, а прямо-таки отупляющее воздействие: статичные планы, в которые маловразумительные диалоги перемежаются с пластически и мимически оледенелой актерской игрой, отсутствие внятного сюжета, какой бы то ни было социальной или политической ориентации сильно затрудняют восприятие этой картины, которая не блещет не то что остроумием, но и маломальским смыслом. Даже трудно сказать что-то об этом фильме, оказывающем столь обескураживающее воздействие. Загадка популярности Хэла Хартли в 1990-е ставит нас перед вопросом: «Что именно так покорило европейскую критику, что почти каждый фильм Хартли попадал в конкурс почти каждого крупного мирового кинофестиваля?» Прежде всего, это, видимо, непринужденность в сочетании с налетом явного абсурда в поведении персонажей, чьи характеристики лишены какой бы то ни было экзистенциальной глубины, это тщетная, но амбициозная попытка совместить в одном флаконе американской бытовой драмы Бергмана и Годара – психологические глубины диалогов первого с подростковым хулиганством второго. «Доверься» мало отличается от дебюта Хартли «Невероятная правда», но сильно проигрывает по драматизму его, возможно, единственно значимой картине «Генри Фул», в которой история взросления таланта также парадоксально подана через оптику провинциального быта и повседневного абсурда жизни американской интеллигенции. Хартли вредят его сценарии, в которых не хватает мастерства драматурга, его неумение рассказать внятную историю с завязкой, кульминацией и развязкой, его пренебрежение зрительским вниманием, которое вкупе с его монтажными и операторскими ошибками, дает столь маловразумительный эффект. В «Доверься» дряблым основанием и без того вялого сюжета становится псевдофрейдистский конфликт героев со своими родителями, их инфантилизм и нежелание менять свою жизнь, если в фильмах Коэнов по логике драматургии изменить что-либо в жизни для персонажей в принципе невозможно, то для героев Хартли иждивенчество и вялость характеров не позволяет что бы то ни было сделать, единственно деятельной фигурой во вселенной Хартли становится лишь отчаянный маргинал Генри Фул, способный сподвигнуть на дело других, сам оставаясь в стороне созерцателем и неделателем. В фильмах Хартли, и «Доверься» - не исключение, американский прагматизм буржуа сталкивается с почти буддистским стоицизмом и созерцательностью маргиналов, и, возможно, именно в этом противостоянии американскому национальному характеру источник популярности Хартли в Европе, хотя с точки зрения профессионального мастерства, режиссура этого постановщика страдает от дилетантизма и хулиганской амбициозности, за которой ничего не стоит, даже социальных и политических акцентов. Слишком все вяло и занудно для кино, которое претендует быть коктейлем из Бергмана и Годара. Слишком все мутно по концепции и дрябло по исполнению.

Хартли любит Годара. Именно любит, а не ворует идеи и стиль, хотя так оно кажется. Кино Годара - кино идей. Кино Хартли - кино чувств. Жан говорит об идеях, порождающих чувства, а Хэл говорит о чувствах, рождающихся вместе с идеями. Различие кажется небольшим, но хочется употребить страшный оборот - разница эта глобальная. Годар от всех шифруется, боится показаться вульгарным, пошлым, слишком понятным. Хартли использует пошлейшие сюжетные штампы, очевидные сюжетные ходы, населяет свой приторный мирок банальнейшими героями. Простота становится вызовом для неподготовленного зрителя, привыкшего к стандартному сочетанию формы и содержания. Эти счастливые люди могут ошибочно принять фильм за простецкую мелодраму. И им повезет. Правда. Хартли не отбрасывает зрителя от себя. Случайно зашедший может выслушать его историю, ни черта в ней не осознать, но что-то может щелкнуть в его мозге. Вряд ли этот счастливый человек поймет, что с ним произошло. Выйдет из фильма, покурит, а затем забудет об этой простой, но странной истории. Счастливчик. Хартли шифруется за простотой формы. Но ему важно не только понимание, а именно вчувствование. Не банальное сопереживание, добиться которого может любой пошляк с простыми героями и 'сложными жизненными ситуациями' под аккомпанемент оркестра, оглушающего высокими протяжными нотами. Архетипы становятся живыми людьми, тонкими, сложными, как совершенно все люди, даже те, которых мы привыкли с якобы доброй ухмылкой называть 'простыми'. Все герои, в общем-то, идеалисты. Они стараются следовать тем предрассудкам, которые вырабатывали годами, не отвлекаться от выбранных ролевых моделей. Естественно, реальность все это рушит. Два человека, сталкиваясь друг с другом, неизбежно меняются. Они пытаются оставаться прежними или подстроиться под ближнего, но это только еще сильнее перемалывает выбранные ими архетипы. 'Девушка легкого поведения' пытается быть 'независимой женщиной', 'верной женой'. Парень, пытающийся дома быть невидимкой, а на работе - бескомпромиссным гением-социопатом (нужное подчеркнуть), влюбившись, честно строит из себя 'верного мужа', 'приличного члена общества', 'психолога', 'террориста'. И так со всеми героями. Стереотипы рушатся, меняются, но люди, прячущиеся за ними, намного сложнее, чем их психологические пристройки.