Еда

В картине «Еда» Шванкмайер доходит, казалось бы, до дна нигилистического отрицания, всячески подчеркивая деструктивный характер социальных и межличностных связей: три гастрономических обряда превращаются у него в этапы безысходного культурного пути. На первом («Завтрак») человек человеку – автомат: питаясь отбросами друг друга, заводя каждый раз по кругу машину конвейерного социалистического питания, люди ввергают себя в гигантскую обезличивающую очередь за сомнительными дефицитными благами, сами расписываясь в своей экзистенциальной несостоятельности. Это куклы социализма, живущие во время омассовления и стирания индивидуальных черт, потому прыжок в рыночную свободу, сомнительную в своей поверхностности, не дающую ничего кроме вещественного изобилия, ставит их обездушенные идеологией тела перед реальностью биологической борьбы за существование, не скрывающей за собой уже никаких идей: «всеобщая демобилизация», «конец истории», «эра тотального гедонизма» суть колоссальный в своем масштабе метафизический вакуум. Насыщаясь суррогатами, герои «Обеда», как симулякры, уродливые барочные двойники, превращают пожирание предметной среды в пародийное соревнование, при этом четко сохраняя координаты своей социальной принадлежности. Утонченный богемный сноб и нищий маргинал – две личины современной культурной жизни делят между собой жилое пространство, до поры, до времени обращая свою агрессию лишь на окружающие вещи, однако, уничтожив их, начинают рассматривать как добычу уже друг друга. В этой небольшой миниатюре Шванкмайер пытался запечатлеть не только общественные условия раннего капитализма в бывших соцстранах, период так называемого «первоначального накопления», известный своей варварской неистовостью и наглым имморализмом, но, воссоздав в новом историческом контексте антиконсюмеристскую концепцию «Большой жратвы» М. Феррери, он, быть может, сам того не ведая, едко, даже самопародийно, изобразил социальные последствия постмодернистской антропологии. Тело, не обузданное душой, не иерархизированное, не подчиненное власти превосходящего его бессмертного начала, превращается в агрессивный механизм по уничтожению окружающего пространства. Разве поедание – не яркий и убедительный символ эгоистического присвоения внешнего мира? Поглощение как неконтролируемая экспансия, как безудержное буйство ненасытных страстей – что может быть страшнее такой экзистенциальной установки по отношению к Другому? Как бы постмодернизм не заявлял об упразднении субъектно-объектных отношений во имя новых пластичных моделей диалогического взаимодействия, все это не больше чем декларации, опровергаемые фактами окружающей жизни. Постмодернизм как раз воплощает субъектно-объектную парадигму в отношениях между людьми в более чудовищном виде, чем прежде: ведь эмансипировав свои потребности, рассматривая их в качестве мерила своего экзистенциально поведения, я с логичной закономерностью превращаю другого в объект своих неограниченных аппетитов, насилуя его волю. Уважение к свободе Другого начинается с практически осуществленного самоограничения и никак иначе, ведь если мыслить как Ж. Делез и Ф. Гваттари, заявлявшие в «Анти-Эдипе», что сковывать аффективную жизнь посредством разума – это быть «полицейским для себя и для других», то в отношениях с другим человеком вам потребуется уже реальный полицейский, потому что ваш квазидиалог закончится весьма плохо для того, кто станет вашим завтраком, обедом или ужином, в переносном смысле, конечно. Нарушенная целостность человеческого тела, понимаемого уже как некая неорганизованная дискретность – тема третьей части «Еды». Гастрономическая булимия становится образом фундаментальной ненасытимости человека вещественной средой и вынужденного вследствие этого пожирать самого себя. То, что люди никогда не смогут успокоиться, насыщая, подобно блудному сыну из евангельской притчи (Лк. 15, 11-32) свое чрево рожками для свиней, – идейными и материальными суррогатами, говорит о том, что их голод имеет природу метафизическую и может быть утолен лишь в горних сферах. Человек, отступивший от Бога и вставший на четвереньки, чтобы есть грязь у себя под ногами, никогда не насытиться. Спаситель говорит: «Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира» (Ин. 6:51), но вряд ли эти важнейшие слова об экзистенциальной необходимости для человека Евхаристического общения с Христом, скажут что-либо современным людям, которые не слышат ушами и не разумеют сердцем (Мф. 13, 14-15). Таковы неутешительные плоды расчеловечивания человека в современном мире, процессов, узаконенных постмодернистской антропологической парадигмой, которую в анимации представляет Ян Шванкмайер. И сколь бы талантлив он не был как мультипликатор и скульптор, зверская деструктивность его работ говорит сама за себя: отрицая наличие в человеке бессмертной души, но на самом деле делая ее земляной и вещественной, растлевая ее страстной привязанностью к чувственным предметам, вы вынуждены страдать от ее ненасытной, инфантильной, эгоистической алчности, не знающей ничего кроме своих гипертрофированных потребностей.

Своей «Едой» Ян Шванкамайер глубоко затронул мое сознание и возбудил голод к сюрреализму в кино. Три маленьких фильма в одном, о трех главных составляющих потребностей человеческого бытия: Завтрак, Обед и Ужин, продемонстрированных путем трех классовых неравенств. Причем, чем ближе к ночи, тем заможнее и прожорливее становятся персонажи. В первой части – Завтрак, нам демонстрируется то, как человек низшей прослойки общества, обычный простолюдин сосуществует среди себе подобных: и на лицо то разные – однаковы в быту. Можно проследить и процесс взаимоиспользования друг друга в целях пожрать-выжить(именно в такой, грубой, форме преподносит нам это Шванкмайер). Вторая картина – Обед, более притягательная своей атмосферой и происходящим. Двое, с виду приличных, мужчин за столиком в ресторане дожидаются обеда. Тот, что постарше, ухоженней и уверенней в себе задает тон процессии, демонстрируя правила этикета за столом – второй пытается ему подражать, достаточно уверенно и неудачно, демонстрируя яму в междуличной сущности. После игнорирования официантом они приступают к трапезе, поедая подручные предметы. Первый – сильный и богатый ворует идею(во время потребления цветов), второй – слабый, опосле пытается играть в наганяй, повторяя весь процесс поглощения обуви, одежды, приборов за первым. В конце, обманув второго, оставив без приборов и одежды прижатого у стены(оставшись сам без одежды но с вилкой и ножом), первый проглатывает и его. При просмотре этой части восторжение разума не имело границ – это же мы! Сильный жрёт, и съедает слабого и что тут добавить. Третья короткометражка – Ужин. Такая себе эпитафия к первым двум частям – завершение сложного дня(фильма). В ней видим прожорливого мужчину, явно ни в чем себе не отказывающего, который накладывает целую кучу всяких вкусностей себе на тарелку, но основным блюдом является рука – именно та, левая, с золотым кольцом, которая отсутствует и заменена на протез у самого мужчины. Далее быстрыми кадрами о том, как спортсмен-инвалид ужинает своей ногой, девушка - грудью, а толстый волосатый страдающий дзеркальной болезнью мужик к пивку отужинает половым членом, скорее всего тоже собственным. В третьем фильме увидели ещё чуть-чуть того, как человек сам съедает себя – саморазрушение, независимо от материальных благ, способа и уровня жизни, профессии. Но, я думаю, что такое искусство сюрреализма надо обязательно смотреть и выносить мораль лично для себя. 9 из 10