Эдвард II

Маг, чародей, художник, проклятый поэт, пророк, демиург, Дерек Джармен знал о магии кино, кажется, всё. Каждый из его немногочисленных фильмов – квинтэссенция нового искусства, иллюзия, альтернативный мир, сообщающийся с действительностью, но подчеркнуто нереальный. Разделение его творчества на картины современные и исторические условно, как относительны сами время и пространство, спрессованные в его фильмах в точку, вынесенную из системы координат привычного хронотопа. В то же время боление Джармена социальными и нравственными проблемами современного ему мира неуклонно проводит в его картинах касательную к актуальной действительности, а рефлексия о своих в ней месте и возможностях придает его работам сокровенный характер и выводит их в пространство вечного. Вышесказанное справедливо и для условно исторического фильма «Эдвард II». Его часто называют вершиной творчества режиссера, что ошибочно, ибо путь и пребывание Джармена в кино невозможно представить в виде некоего графика со взлетами и падениями, поступательного - восходящего или нисходящего - движения. Все его фильмы, так часто похожие на арт-видео или клип, равноценны для понимания Джармена как художника и человека, каждый из них суть его плоть, кровь и дух. Взяв за основу сценария пьесу Кристофера Марло и убрав из неё все суетное, лишнее (побеги, погони, битвы), Джармен растворяет фабулу истории в ярких, полных эстетизма, эротизма и безумия визуальных сценах в духе фильмов Рассела и Гринуэя, смешивая воедино искусство перформанса, кино, театра, живописи и поэзии. При этом он любовно относится к языковой красоте источника, сохраняя в фильме стихотворную форму речи героев. Вырывая события пьесы из исторической определенности, он не то чтобы переносит их в наши дни, но, наделяя прошлое кричащими признаками современности (так, сражение двух королевских армий у Джармена превращается в конфликт ЛГБТ-сообщества с радикально настроенными гомофобами), выносит действие фильма за пределы какой-либо временной детерминированности, словно вычеркивая из крылатого « O tempora! O mores!» время как что-то несущественное. Жажда власти, злоба, алчность, жестокость, похоть, тщеславие – этими бесами одержимы буквально все персонажи джарменовского «Эдварда». Возведенные в абсолют, они становятся главными действующими героями фильма, а люди, королевское гнездо, пэры, все эти эдварды, елизаветы, кенты, мортимеры, гевестоны – лишь вместилища, сосуды, тела. Джармен вообще проповедует античный культ телесной красоты и любуется красотой мужского тела, змеиного тела, тела Тильды Суинтон. И чем красивее и совершеннее, по Джармену, эта оболочка, тем в более обнаженном виде предстает она в его фильме. Наряженные в диковинные одежды женщины и дети, полуобнаженные мужчины, первозданная нагота животных. А пляска бесов тем временем правит балом истории, змеиным клубком запутывает любовные и политические интриги, свергая одни и устанавливая другие правительства. Пороки ослепляют и сводят с ума, жестокость карается большей жестокостью, кровь оплачивается кровью. Меняются имена и оболочки, нравы остаются прежними. Смена правителей не может пошатнуть царства бесов. Играй, музыкант! Крутись, колесо! В мире людей всё давно решено. Он никогда не освободится от разрушительных страстей. Он никогда не будет добрым.

Фильм связал воедино судьбы трёх великих английских геев — короля Эдварда II (1284-1327), драматурга Кристофера Марло (1564-1593), пьесу которого «Беспокойное царствование и прискорбная смерть Эдварда II» (1592) экранизировал режиссёр Дерек Джармен (1942-1994). Кроме гомосексуальности, три этих имени объединяет бросающаяся в глаза непродолжительность жизней, каждая из которых была прервана далеко не по собственному желанию... Бескомпромиссное исследование гомосексуальных желаний Эдварда II, предпринятое Марло, имело непреходящее значение для утверждения гей-сознания. Новаторская по форме и языку пьеса живописует трагедию монарха, не желавшего и неспособного вести государственные дела, что усугублялось ещё и опасными эротическими пристрастиями, уравниваемыми с содомским грехом. Это рано или поздно должно было привести его к полному политическому краху. Сохраняя перипетии дворцовых интриг, подогреваемых женской уязвлённостью Изабеллы, супруги Эдварда, Джармен сосредотачивает главное внимание на драме о самоотверженности гей-любви. В итоге люди отвергнутой Эдвардом Изабеллы нападают на 43-летнего короля и подвергают пытке: вводят ему в задний проход раскалённый докрасна железный прут. Правда, в картине эта жуткая процедура явлена как сон Эдварда накануне убийства. Садистская казнь должна была ознаменовать не столько необходимость устранения уже и без того отрекшегося от престола монарха, сколько наказание за его гомосексуализм. Марло, оказавший заметное влияние на развитие мировой драматургии, в том числе и на молодого Шекспира, был убит и того раньше — в 29 лет. Во время сомнительной пьяной драки в таверне ему вонзили нож в голову по основание рукоятки. На таком впечатляющем фоне смерть самого Джармена после почти восьмилетней борьбы со СПИДом выглядит едва ли не благостной. Фильм являет собой пример уникального сопряжения поэтического текста и смелой модернистской трактовки: почти провокационной отваги в использовании музыки, шумов, интерьеров, предметов, костюмов и причесок героев, детали которых принадлежат самым различным эпохам. При бросающемся в глаза аскетизме формы, граничащей с бедностью (благодаря чему Джармен всякий раз без особых проблем находил средства на реализацию довольно амбициозных замыслов), режиссёр добивается редкостной идентификации слова и изображения. В его пространство вполне органично вписываются: поющая Энни Ленокс, шум работающего за кадром телевизора со сводками текущих новостей или униформа современного морского пехотинца на Роберте Монтимере, фаворите Изабеллы. «Эдвард II» стал одним из вершинных достижений Джармена как постановщика. Его обращение к тексту, выдержавшему испытание временем, позволило не только признаться в очередной раз в солидарности с «жертвами собственной кармы» и подчеркнуть тем самым актуальность их дискриминации, но ещё и дало возможность высказаться о вещах более глобальных, как то — любовь, власть, жертвенность, жизнь и смерть...