Сатана

Используя стилистику Иньяритту, делящую фильм на несколько взаимоувязанных новелл перед нами разворачиваются последние дни жизни одного из самых опасных людей Колумбии - Кампо Элиаса Дельгадо. Этот обычный мужчина, которому едва минуло пятьдесят вполне достойно зарабатывал преподаванием английского, страдал от переживаний ужаса Вьетнамской войны и винил во всем свою пожилую мать. Однажды нервы не выдержали и он решил поиграть в Тревиса Бикля. Однако, прежде чем окунуться в финальный ужас мы встретимся с еще двумя героями истории - священником, влюбившимся в свою прихожанку и девушку, которая оказалась втянутой в криминальный бизнес. Каждый из делает решения, за которые не может не последовать жестокая ответственность. Тем самым пистолет Дельгадо получается едва ли не карателем грешников, что шокирует куда в большей степени, нежели сам факт преступления. Размышления о вине, так важные в католичестве подчеркивают ужас неотвратимой кары, что, впрочем, как это неудивительно снижает накал фильма. Все дело в том, что очевидная эксплуатация католической темы в данном случае определенно перехлестывает показывая искусственный характер наказания за понесенные грехи. Религиозность заменяется суеверным страхом, что не может перечеркивать вполне добротно сделанный технически и напряженный 'маньячный' триллер. Этот фильм вполне смотрибелен. Рассказываемые новеллы интересны и динамичны, но они проскальзывают быстро, как в сериале и ускользают в сияющую пустоту. Несмотря на очевидный ужас преждевременных смертей, меня не покидает мысль о том, что практически каждая новелла'Декалога' Кесльевски, выдавшегося куда более бедным на события, оказывается в разы более страшной. Секрет прост - Кесльевски концентрируется на вопросах греха, а в нашем случае эксплуатируются все жанровые клише. Поэтому - 7 из 10

Когда в твой город, в твой дом, или даже в ресторанчик, куда ты заглянул поужинать, приходит большая беда, обычным вопросом становится полное тоски «почему?». Не сразу, конечно. Существенно позже мятущихся «Господи, где здесь выход?!», «Почему никто его не остановит?» и «Неужели… я сегодня умру?». Но все-таки приходит. И былые каждодневные мелочи вдруг преисполняются таинственной значимости. Некий человек читает о метаморфозах доктора Джекила. Ссорится в банке с кассиром. Заказывает спагетти болоньезе и стакан домашнего вина. Открывает огонь по незнакомцам, методично и умело перезаряжая револьвер перед каждой новой порцией бессмысленных смертей. Возвращаясь к печально знаменитой в Колумбии Pozzetto massacre, писатель Марио Мендоса и режиссер Андреас Байс успешно избегают подстерегающую всех творцов по мотивам вилку ошибок: не дают прямых ответов на то самое «почему», но и не пытаются уклониться от них. История течет к известному финалу по трем руслам. Не информированному зрителю здесь даже может почудиться игра в наперстки, попытка спрятать еще-не-убийцу в группе доведенных до края. Священник, одержимый вожделением, неотличимым от подлинной, глубоко переживаемой любви, с трудом балансирует на краю того, что его вера определяет как тьму и погибель. Скромная жизнерадостная девушка, отмечавшая свои передвижения по городу забавными следами-стикерами, в одночасье ломается, смятая чьими-то грязными руками ради минутного удовлетворения. Пожилой профессор ожидаемо несчастлив в своей платонической любви и неожиданно — в своей изоляции, на старости лет исключенный из круга людей только потому, что нелестно высказался о благотворительности. Возможно, это кто-то из них. Возможно, каждый. Художественная задача, поставленная режиссером, кажется невыполнимой. Не позволяя героям прямо открываться чужому взгляду, изливать себя в словах (исключение — два очень коротких, неестественно-прекрасных в своей литературности монолога о невыносимости Божественного присутствия и неодолимой силе легкомыслия), он пытается через последовательность обыденных разговоров и ситуаций передать подводные течения жизни, их смутную причинность. Не зреть прорицающим оком, но следить извне, пристально и чутко, то ошибаясь в догадках, то вновь нащупывая нерв истории. Где в ней место Стивенсону? Где — спагетти? Где — затушенной о плоть сигарете, не отвеченному звонку и покинувшему свой пост стражу? Чуда не происходит, и мы все так же блуждаем впотьмах. Но, в конце концов, игра Алькасара и Гардеасабаль вкупе с непередаваемой смесью наивности, пышности, натуралистичности, сдержанности, серьезности и страсти, которая характеризует кинематографическое воплощение сюжета, приоткрывает гораздо более глубокие характеры и гораздо менее ожидаемые смыслы, нежели можно было бы надеяться. У каждой эмоции здесь свой вкус и запах, своя плотность и вес. Отчаяние пахнет дымом и горячим женским потом, бензиновой свежестью городских дождей. Радость по вкусу — как виски с клофелином. Чем ближе к финалу, тем менее избыточными кажутся параллельные истории: их пороги и излучины лишают случившееся статуса трагической частности, показывают, сколь закономерно и вместе с тем случайно произошедшее. Грань того, что каждый из нас может вынести, неощутима даже для нас самих - вплоть до того мига, когда на раны проливается чистая холодная решимость, даруя последнюю иллюзию облегчения. Мендоса и Байс демонстрируют все прелести существования в неблагополучной Колумбии, но все-таки не объясняю своих героев до конца, не сводят их к продукту социальных (или духовных) воздействий. Да, в силу ли несовершенства мира или по воле лукавого, реальность бьет каждого. Отвешивает тяжелые пощечины, топчет ногами, с равнодушной жестокостью пускает кровь. Есть причины того, почему этому убийце, мягкому и глубоко чувствующему, сегодня безразлично страдание жертвы. Того, почему эта жертва, решительная и сильная, сегодня принимает выстрел со смирением, даже не пытаясь бежать или сопротивляться. Однако, в конечном счете, все зависит не от прицельности ударов, не от таланта и злобы искусителя, а только от человека. Быть может, не от его воли, не от стойкости, интеллекта, морали или веры. Но вполне определенно — от глубинных свойств его души, рвущейся там, где тонко, или тихо стонущей, вынося невыносимое, не будучи в силах порваться и с облегчением кануть в бездну.