Интимный дневник

Опыт бреда любовного очарования для постижения абсолютных величин искусства как такового полезен чрезвычайно, но вот что получается, когда внезапно нечто неконвенциональное случается: миловидная лоли Нагико, выросшая в условиях фетишистского обожествления логоса в пору метатрансформации своего внутреннего лотоса, получает люлей от своего законного супружника, но благополучно сбегает от него, заимев привлекательно-порочного ухайжера Джерома. Вкупе с постепенным усовершенствованием своего каллиграфического скилла, Нагико и её любовник придумывает на редкость беспощадный план мсти обидевшим её мужчинам, реализуя на практике мысль о том, что искусство это не только жизнь, но и смерть. А также секс, кино и литература. Попрание основ киноязыка теми или иными творцами в большинстве случаев трактуется двояко: как доказательство то ли их полной безнадёжности, сиречь импотентности, невозможности предложить что-то более весомое, чем игры с формой; то ли наоборот как очевидное следствие их революционного, ревизионного в сущности мышления, представляющего любой кинотекст не просто как совокупность образов, идей, мыслей, нарративных веток и кинетических петель Мёбиуса, отсекающих от себя все лишнее, наносное, удешевляющее и удушающее, как мораль и идеология; окно Овертона должно быть снесено навсегда. Для англичанина Питера Гринуэя кинематограф является лишь мелкой частью его глобального восприятия искусства, в котором живопись плавно перетекает в литературу, она в свою очередь обретает плоть многослойного нарратива, где один из ведущих и ныне здравствующих постмодернистов устраивает сеансы шокотерапии в буйной театрализованной манере. 'Интимный дневник' 1996 года - пример чисто гринуэевской игры в бисер со зрителями, которых он ловко обманывает ложными фабульными и сюжетными конструкциями, формируя свой вокабуляр не на основе кино, но литературы. Причём объективно 'Интимный дневник' выглядит как ответ Чемберлена от Цейса жёсткой натуралистической и мизантропической вакханалии Нагисы Осимы, его 'Табу', 'Корриде любви' и 'Империи страсти', поскольку 'Интимный дневник' - это крайне изощренная в своей утончённости история любви. Как к конкретному человеку, так и к искусству, как первостепенной форме человеческого самовыражения. Причём для Гринуэя духовность искусства выглядит несколько вторичной; она, конечно же, подразумевается, но гораздо в меньшей степени, чем пресловутая авторская физиологичность, фактурная гомоэротическая телесность. Собственно, тело в фильме является одновременно как объектом, так и субъектом искусства, - оно и материал, на котором создаются произведения, и само по себе произведение. Разбивая экран межкадровой дихотомией, подменяя прямую образность каллиграфией, камера Саши Вьерни с неподдельным сладострастием скользит по обнажённым мужским телам, нарушая интимность сотворения произведения. Но в этом полупорнографическом любовании нет ничего запретного; в 'Интимном дневнике', как и ранее в 'Контракте рисовальщика' и 'Животе архитектора', режиссёр приоткрывает завесу над таинством искусства, которое искушает, иссушает, становится манией, но лишь так рождаются шедевры. Основным же ключом для понимания сущности поведения главной героини становятся 'Записки у изголовья' Сей Сенагон - литературный текст, ставший памятником иррациональному поэтическому мышлению, провозвестником потока сознания как генеральной авторской формы уже в веке ХХ. Для Гринуэя же 'Записки у изголовья' служат прямым иллюстративным материалом в истории о современной Сей, то есть Нагико, в порыве мести алкающей создание 13 книг из кожи 13 своих любовников: от Книги Жизни, ценой появления которой будет чья-то смерть, до Книги Смерти. Но очевидность сюжета теряется в том наслоении кинотекстуальных массивов, которые неизбежно ведут к окончательной победе авторского бессознательного над любой теорией разума, рацио. Словно некая видеоинсталляция, 'Интимный дневник' не кажется болезненной фантазией на тему понимания восточной философии путём западного прагматизма, постмодернизма, постреализма; при всей выдержанности азиатской эстетики, с некоторым креном в эксплуатационность, Гринуэй снял космополитичное кино о неуловимом истончении всей современной методологии искусства, когда чистота формы и содержания заменена искусственностью, барочным подходом, формальными лекалами. Искусство ради искусства - почему бы и нет?! Ведь жизнь человека не принадлежит ему; он сам часть общего, глобального Вымысла, и не он его Автор. А что есть пресловутый objet d'art без наполнения его мучениями и болью? Ничем. Пустотой, которая для Гринуэя хуже смерти.

«Есть в жизни две вещи, ради которых стоит жить: наслаждения плоти и прелесть литературы.' Сэй-Сёнагон, «Записки у изголовья», раздел 172. Британец Петер Гринуэй, один из самых оригинальных и независимых режиссёров современности, работая над 'Интимным Дневником', был вдохновлен старинной книгой Сэй-Сёнагон, «Записки у изголовья», личным дневником фрейлины при дворе японской императрицы Садако, эпохи Хэйан, написанной более 1000 лет назад. Близкой оказалась ему основная мысль Сэй-Сёнагон: «Без плотских радостей и утончённого удовольствия от литературы мир стал бы мрачным и бесцветным'. В изысканно-эротическом фильме, Гринуэй, художник, эрудит, искусствовед, интерпретирует глубину и богатство целого тысячелетия японского искусства, размышляя о его природе и несомненной связи с сексуальностью. Мудрый и отстранённый мизантроп выводит искуссной кистью своего воображения причудливую вязь, в которой сплелись восхищение каллиграфией и страсть к перечислениям, эксцентричная одержимость фетишизма и вожделение, предательство и утончённая месть, ставшая возможной благодаря животворящей и, в то же время, смертельной силе искусства и литературы. Главная героиня картины, молодая фотомодель по имени Нагико, живёт в космополитическом Гонконге, где причудливо сплeлись Восток и Запад, но постоянно возвращается мыслями в Киото, где прошло её детство и каждый день рождения сопровождался незабываемым ритуалом. Отец Нагико, известный каллиграф, с любовью наносил кисточкой поздравительные иероглифы на лице девочки, пересказывающие японский миф сотворения Богом человека из раскрашенной глиняной модели. А мать или тётя читали ей вслух отрывки из книги Сэй-Сёнагон, обращая внимание ребёнка на списки изысканного, что заставляет сердце трепетать: 'Белая накидка, подбитая белым, поверх бледно-лилового платья. Яйца дикого гуся. Сироп из сладкой лозы с мелко наколотым льдом в новой металлической чашке. Четки из хрусталя. Цветы глицинии. Осыпанный снегом сливовый цвет. Миловидное дитя, лакомящееся земляникой'. Утончённые проявления любви и восхищения искусством и каллигрaфией вызвали в девочке неосознанное желание заполнить чистый лист её только что начавшейся жизни своим собственным списком изысканных вещей, которые заставят трепетать её сердечко. Но в день, когда ей исполнилось четыре года, она нечаянно подсмотрела сцену, которую ни один ребёнок не должен видеть. Хотя она и не поняла сразу, чему стала невольной свидетельницей, событие, в котором дорогой ей человек подвергся унизительному шантажу, так же, как и ежегодные ритуалы её возрождения, оставили неизгладимый отпечаток в душе и памяти Нагико. Повзрослев, она будет долго и безуспешно искать идеального возлюбленного-каллиграфа, который, используя её обнажённое тело как холст или страницы ненаписанной книги, подарит ей утраченное наслаждение от нанесения каллиграфических узоров на кожу, тоскующую по нежному прикосновению кисти, обмакнутой в тушь. Но однажды, человек, которого Нагико полюбит, предложит ей своё тело, чтобы она заполнила его вдохновенными стройными колоннами иероглифов. Неуверенно взяв в руки кисточку и начав осторожно выводить письмена на обнажённой коже пустых страниц, Нагико почувствует восторг творца, вдыхающего жизнь в своё творение. Она использует каждую часть тела для соответствующих текстов, превращая его в интерактивную уникальную живую книгу и, тем самым, умножая многократно разнообразие ощущений от чтения. Тринадцать живых книг, которые Нагико создаст, используя тела разных людей, будут дразнить и соблазнять, заманивать нераскрытыми секретами и насмехаться, скорбеть и выставлять себя напоказ. Последняя, Книга Смерти, станет в буквальном смысле приговором и орудием мести за давние, но не забытые шантаж и унижение. Питер Гринуэй, наиболее, пожалуй, визуальный из современных кинорежиссёров, использующий образы в качестве двигателя сюжета во всех своих фильмах, утверждает, что за сто лет истории кинематографа, кино, практически, не использовалo свои возможности, и всё, что мы видели до сих пор, это иллюстрированный озвученный текст. 'Велико моё желание рассказывать с экрана истории', признаётся он, 'но это не просто, потому что я ищу нечто иное, чем нарратив.' Делая Слово и Книгу, его хранительницу, равноправными героями и объектами 'Интимного Дневника', режиссёр подчиняет текст изображению, а нарратив - его кинематографическому визуальному эквиваленту, разбивая цепь, которой звуковое кино приковывает слово к изображению. Японские и китайские иероглифы, английские слова, отрывки напечатанного текста на человеческой коже начинают существовать сами по себе и воспринимаются как мистические абстрактные образы, не привязанные к вложенному и зафиксированному в них смыслу. Режиссёр-художник, не устающий поклоняться красоте и, в то же время, отстранённо, как исследователь со скальпелем в руке, препаририрующий её, смело переполняет экран визуальными изысками, окликающими зрителя из каждой точки экрана. Именно в этой картине эксперементирование с медиумом достигает у Гринуэя удивительно изощрённой изобретательности. Он помещает сразу несколько кадров на экран, один в другой, и далёкое прошлое оказывается оказывается совсем рядом, здесь и сейчас. Подобно лукавому иллюзионисту, он вуалирует основной кадр полунепроницаемым свитком со струящимися сверху вниз или бегущими горизонтально иероглифами, заставляя зрителя додумывать смысл происходящего самому. Доминирующим образом фильма, соединившим вoедино сексуальность и интеллектуальную деятельность, становятся обнажённые тела, на которых тушью и специальной кисточкой наносятся иероглифы, и от чуткого осязания кистью кожи, от внешней силы мазка зависит, будет ли иероглиф проникновенным и властным или же закружит в неуловимом лёгком танце. B самом оригинальном кадре, исчерпывающе запечатлевшем визуальный фетиш 'Интимного Дневника', строки светящихся неоновых слов бегут по обнажённому телу Нагико, каждое из них, прильнув к её коже на мгновение, уступает место следующему. А она, лёжа на кровати в затемнённой комнате, делает записи в дневнике, возможно завершая свой список того, что изысканно-красиво, что радует сердце и заставляет его биться сильнее: 'Теплый дождь, падающий с горных облаков. Малиновое одеяние, в котором неторопливо прогуливаешься, думая о Киото. Поцелуй любимого в саду Matsuo Tiasha. Тихие воды и ниспадающий водопад. Любовь после полудня в подражание истории. Любовь до и любовь после. Плоть и письменный стол. Писать о любви и найти её.'