Я – Дина

'Жила-была девочка, сама виновата...' - так начинается эта история. Страшная трагедия, пережитая в детстве, ненависть родного отца, одиночество и ужас. Маленькая Дина, которую совершенно потрясающе сыграла Аманда Джин Кваклан, всё больше растворяется в мире смерти и призраков, ставшем для нее более реальным, чем мир живых. Воспитателю девочки Лорку удается создать хрупкий мостик между двумя мирами, сотканный из музыки. Благодаря ему Дине удается не одичать и свыкнуться с миром живых, но от правил и условностей она отмахивается за ненадобностью. Дина неразлучна с призраком матери, но сама она живая, более чем живая. Забавно, что именно кипящая в подросшей Дине жизнь сводит с ума Джейкоба, друга ее отца, и заставляет его вопреки здравому смыслу попросить девушку в жены. Жерар Депардье великолепно передал полнейшую беззащитность стареющего мужчины перед последними всплесками основного инстинкта. Отныне путь Дины - возбуждать вожделение и страх, сводить с ума и приносить смерть. Нужен человек, обладающий особой силой, чтобы что-то изменилось. И вот появляется он. У него свое понимание того, как все должно быть, свой вызов миру и его условностям. И теплая кожа. Кто лучше Кристофера Экклстона способен сыграть человека, способного иметь дело с тьмой, и при этом полного жизни и света? Взгляд, в котором отражается вселенная, неповторимая улыбка, разгоняющая мрак... буквально. В роли русского анархиста Лео Жуковского Крис идеален. Лео видит Дину в обоих её мирах, понимает и принимает без страха и отвращения. Он и сам живет 'на два мира': в одном мире Лео открыт и жизнелюбив, в другом - принадлежит не себе, а своей загадочной 'миссии'. Итак, совсем немного принятия, понимания и любви - и вот уже Дина ведет себя, как миллионы других влюбленных женщин, пишет любовные послания и унижается перед чиновниками ради освобождения любимого. 'Ключами любви отпираются двери темницы, где стражду, смеясь и стеная'. Упс, это опять не Пушкин. (К слову, вместо сюжетно важных стихов Пушкина на экране мелькает текст стихотворения Ивана Никитина 'Выезд троечника', с современной орфографией, без ятей. И как создателей фильма угораздило, ведь Пушкина гораздо проще найти. Мелочь, никоим образом не влияющая на восприятие фильма, просто бросилось в глаза). В течение всего фильма я не могла не вспоминать 'Пианино', параллелей множество. Вот только у Джейн Кэмпион музыка - главная составляющая магии фильма, а здесь... ну просто есть какая-то музыка, органично звучит, но вряд ли вспомнится сама по себе. В финале меня порадовали уже прямой отсылкой к 'Пианино' - подводной сценой. Всё, что произойдет после, остается на усмотрение зрителя. Вы можете выбрать тот или другой финал, в зависимости от того, какой мир вам ближе - мир смерти и безысходности, или мир жизни и свободы. 'Моя воля выбрала жизнь...' - подсказка из другого фильма, зашифрованная, как любовное письмо в томике стихов. Несложный шифр, несложный выбор.

Принцип, всегда срабатывающий в рамках человеческого мироздания, но не всегда притом оказывающийся честным и единственно верным. Разумеется, можно бесконечно долго обвинять человека в сотворённых им ошибках, однако же - а можно ли в том винить маленькую девочку? Наверное. Наверное, можно. Наверное, это даже правильно - ребёнок с детства должен привыкать к тому, что во взрослой жизни спрос с него будет, и будет большим. Да, всё так, и иначе быть не может. Однако же - а можно ли маленькую девочку винить в том, что она ненароком убила родную мать? Ненароком, невольно, случайно, совершив оплошность, она оказалась практически исчадием ада, в одночасье и скоропалительно, толком даже того не поняв. А можно ли винить её отца в том, что на протяжении всех последующих лет он продолжал винить собственную дочь именно в этом деянии? Да, наверное, можно. Да, наверное, он не имел на то морального права. Скорее всего. Но с человеческой точки зрения - а можно ли? А с человеческой точки зрения, с точки зрения любой мыслимой морали - да нет, чёрт его бы побрал, нельзя. Имеет человек моральное и нравственное право на горе, имеет, равно как и на то, чтобы точно знать того, кто привнёс в его собственную жизнь это горе, равно как и на то, чтобы о том не забывать. Но вот права на то, чтобы винить собственного ребёнка в том, что он точно сотворил по неведению - да нет, вот на это права он не имеет, вне зависимости от того, насколько глубоко его горе. Равно как и его боль. И выходит так, что на обвинения права никто не имеет. И выходит так, что жизнь попросту продолжается. И выходит так, что эта маленькая девочка вырастает постепенно, и никто ровным счётом ни разу и не спрашивает у неё - а каково ей, а как ей живётся с постоянным осознанием того чудовищного деяния, которое она совершила? Потому как о том говорить не принято. Потому как нельзя даже краем слова, краем мыслеформы какой-то задевать тот факт, что она виновата. Только вот никто и не задумывается о том, что в своём собственном внутреннем судилище она себя давным-давно уже приговорила. И выходит так, что девочке приходится со всей этой огромной грудой вины, боли и страха внутри себя самой жить. И выходит так, что ей приходится взрослеть, провоцировать, проявлять всё большую импульсивность, привлекать к себе всё больше внимания, всё больше и больше манипулировать другими людьми, всё больше и больше при этом погружаясь в собственную боль. И выходит так, что, выстраивая собственную жизнь по принципу тотального доминирования, эта самая девочка остаётся безраздельно подчинённой собственной боли. И выходит так, разумеется, выходит так, что она сама себя доводит до крайности. И выходит так, что желание наконец-то избавиться от этого бесконечного чувства вины оказывается сильнее всего и вся - и любви, и преданности, и страстей, и кажущейся духовности, и, уж тем более, кажущейся мятежности - и последним её монологом оказывается монолог, обращённый к матери. По сути, вся эта лента и является монологом, направленным если не в пустоту и не в загробный мир, то вглубь себя самой - и вся эта бесконечная эпитафия, обращённая, казалось бы, к собственной жизни, оказывается не более чем попыткой оправдаться, той самой попыткой, которая никогда не окажется удачной - потому как мать, если и существуют все эти бесконечно-вечные жизни, конечно, простит, а вот самопрощение - оно в данной конкретной истории попросту невозможно. В данной истории остаётся одно лишь место для памяти.