Сказки туманной луны после дождя

Таинственный, драматичный, завораживающий фильм. Действие развивается довольно неспешно, даже медленно, что может стать препятствием для большинства современных зрителей, привыкших к динамичным блокбастерам. Мне же такое по душе. Эта картина действительно - произведение искусства. Здесь историческая драма переплетается с мистикой, сатирическая история про крестьянина ставшего самураем перетекает в драму о брошенных своими мужьями жёнах. Мужчины в картине жаждут славы и богатства, бросают ради этого свой дом и своих женщин. Они получают то, что хотели, но губят при этом тех, кто их действительно любит. Многие зрители, как мне кажется, неправильно поняли мораль фильма. Она не про то, что не надо стремиться к славе и богатству и жить в нищете, а про то, что нельзя при этом бросать на произвол судьбы самых близких и дорогих тебе людей. Но о морали говорить не хочется. Хочется снова возвращаться к мастерской работе гримёров и операторов, к тому, как грамотно здесь использована музыка и элементы японского театра. Любовь с призраком, гражданская война в Японии, завораживающая атмосфера и суровая драма - режиссёр Кэндзи Мидзогути так ловко сплетает всё это в единое полотно, что остаётся лишь восхищаться его мастерством. Совершенно заслуженно эта картина признаётся шедевром не только в Японии, но и во всём мире.

Поверь, земной пришелец, хуже нет, Чем вспоминать о счастье в дни печали. Данте, «Божественная комедия» Почему в его фильмах мужчины безрассудны и эгоистичны, а женщины благоразумны и самоотверженны? Пожалуй, это самый частый вопрос, возникающий после просмотра картин Кэндзи Мидзогути, чьё прошлое и приоткрывает завесу. Отец по глупости обрёк семью на бедность и мучения, тогда как в трудные годы жизни юному Мидзогути помогли мать, а также сестра, вынужденная стать гейшей. Это и оставило яркий след в фильмографии режиссёра, который, снимая о чём угодно – о мире гейш, дзидайгэки или даже экспериментируя с жанром кайдан – всегда превозносил женщин, способных и готовых на самопожертвование. Одна из самых известных его лент «Сказки туманной луны после дождя» рассказывает о крестьянах в пору гражданской войны XVI века. Гончар, желающий быстро разбогатеть в городе, и его сосед, мечтающий стать самураем, не внимают советам и мольбам своих жён, бросая тех на произвол судьбы. Тема долга перед матерью в Стране восходящего солнца традиционна. Но Мидзогути одним из первых открыл миру элегическую сторону японского кино. Его поэтичный киноязык, любовь к деталям и умение подбирать выразительные кадры, гармонирующие с жестокостью и страданиями, преобразуют картину в подобие поэмы. Так и в «Сказках туманной луны после дождя», одним из любимых фильмов Тарковского и Скорсезе, режиссёр показывает обрушившиеся на людей беды войны, а вслед за этим - планы умиротворённых буколических пейзажей, где оказались преследуемые солдатами крестьяне, что словно даёт надежду на возможное счастье здесь и сейчас (не тут ли черпал вдохновение Тарковский, снимая «Иваново детство»?). Сказочное название ленты точно навевает некое романтическое настроение, хотя Мидзогути скорее реалист, склонный к меланхолии, но отнюдь не романтик или фантаст. Тем интереснее, что, взяв за основу кайданы Уэды Акинари, и вдохновившись рассказами Ги де Мопассана, он не превратил элемент фэнтези в лейтмотив, а утяжелил тем самым трагедию. Жажда наживы и славы приносит мужчинам удачу, но, помимо того, и больше горя и испытаний их семьям. У Акинари люди после смерти возвращаются призраками – одни мстительными духами, другие в поисках любви, третьи в качестве напоминания о совершённых ошибках. Однако сценарий отсеивает множество перипетий из книги, отчего сверхъестественное в ленте ощущается куда менее остро. Режиссёр прежде всего заимствует то, что ему интересно, делая своих героинь способными любить и поддерживать даже после всех терзаний, в том числе и после смерти. Именно так тоска по прошлому и утраченному отзывается наиболее горько. Если это и сказка, то мрачная и печальная, хотя не лишённая морали, вроде той, о которой говорил Гораций – о счастье, что всегда находится на расстоянии вытянутой руки. Но в основном это тот же Мидзогути, бродящий по лабиринту собственных страстей, в надежде на катарсис, чего достигнет в финале «Управляющего Сансё». Снимая в привычной манере «одна сцена – один план», автор создаёт эффект полного погружения. Тому способствует и мистическая атмосфера, будто обволакивающая зрителя, стирая едва ощутимую грань между действительным и призрачным. Самая драматическая сцена сопровождается детским плачем: мать, носящая на спине голодающего ребёнка и всеми силами оберегающая его, погибает от рук обезумевших солдат. Моэм как-то писал: «Женщина всегда пожертвует собой, если предоставить ей для этого подходящий случай». С ним соглашается Мидзогути. Но это не что иное, как ещё один способ изображения силы духа и преклонения перед культом матери. Вопреки демонстрации многочисленных горестей, которые в картинах японского классика, так или иначе, неминуемы, сквозь трагические судьбы героев проступают гуманистические посылы режиссёра – сочувствующего, но остающегося, как и зритель, беспомощным наблюдателем. Его неизменным спутником на протяжении всего творческого пути становится неизбывная грусть, вызванная человеческой безжалостностью и утратой счастья. Не зря Мидзогути сравнивают с Шекспиром. Выдающиеся сюжеты всегда трагичны.