Шрамм

Очень необычный фильм даже для Йорга Бутгеррайта, но при этом и самый интересный. Можно сказать что этим фильмом он даже поставил некоторую точку, этакое логичное продолжение и финал жизненного пути Некромантика из первого фильма, останься он живым на чуть больший срок. Меня же в еще большей степени удивляет, с какой поистине немецкой дотошностью Йорг поместил в главного героя все разнообразие патологичных комплексов, присущих психопатам, и с какой невинной любовью он эти комплексы показал. Из того что я насчитал это и мазохизм -самоистязание себя в ванной, возбуждение от момента пробуждения с отрезанной ногой (сон), садизм — убийство двух случайных евангелистов с особой жестокостью, вуайеризм — подглядывание за спящей и беспомощной Моникой М, фетишизм — возбуждение от протезов и уродливых масок телесного цвета, андрогинность — представление себя как существа без половых признаков и конечно некрофилия. Некоторые сцены действительно шокируют своей натуралистичностью, например момент фотографирования обнаженного связанного тела мертвой женщины, как будто сам подглядываешь и являешься соучастником, вообще этот эффект присутствует на протяжении всего фильма. Да — зритель становится осознанным соучастником, и прекратить просмотр означает в общем то расписаться в своей нормальности, но абсолютно нормальный человек такой фильм едва ли найдет. Тем не менее несмотря на весь ужас происходящего на экране оторваться от экрана едва ли возможно, более того в какой то момент начинаешь даже сочувствовать герою, хотя это по сути машина смерти, которую к тому же захлестывает нарастающий распад личности. Так же нельзя не отметить отсылки к Кроненбергу в виде вырванной вагины с зубами и непонятными отростками — ножками, это галлюцинация (и признак шизофрении в активной стадии, это не метафора режиссера, а намек именно на болезнь) пару раз мелькнула в конце. Интересно было бы показать все это судебному психиатру, поинтересоваться его мнением именно как профессионала, уж больно интересным получился Шрамм. На фоне этой коллекции комплексов присутствует Моника М, проститутка невысокого ранга, но её способ заработка кажется шалостью по сравнению с делами нашего героя. Однако невозможность даже ей нормально сексуально обладать (комплекс) при ее фактической доступности за деньги вкупе с необходимостью сохранять при этом при ней приличное лицо и слышать при этом её стоны из за стены окончательно доканывает главного героя. Комплекс неполноценности дает просто буйный цвет, что хорошо видно когда Шрам рассказывал Монике о своем сне. Говорить о том что он её любит не приходится, хотя он и оставил её в живых, это хорошо видно в сцене когда он отчитывал её спящую за проституцию, чувствуется горечь за то что она выбрала не его. Надо признать, Шрамм является патологией долгого и неправильного развития неудовлетворенных потребностей, его действия обусловлены скорее неспособностью получить сексуальное удовольствие классическим способом, чем чистым садизмом. Его неспособность завести семью и друзей - он одиночка в принципе - неспособность разделить ни с кем свои чувства и радости ведет к еще большему упадку. На этом фоне справедлив вопрос, вынесенный еще в начале фильма – Он творение Божье, само по себе достойное сострадания - или механизм, насмешка над природой, чудовище Франкенштейна из области психиатрии? Однозначного ответа на этот вопрос мы не узнаем. Еще хотелось бы отметить, что весь фильм по сути снят в одной квартире, с минимумом декораций и по сути с двумя актерами. Для съемок явно использовалась любительская 35мм камера, эти бледные выцветшие тона очень идут фильму и создают столь приятный и необходимый эффект, присущий фильмам 1970-ых-1980-ых годов. Так же не может не радовать отсылки Йорга на самого себя, например в какой то момент по радио говорят что он является главным режиссером немецкого андеграунда, и это так! Любопытно что фильм вышел ровно спустя 10 лет после выхода австрийского фильма Страх (1983г), Йорг в каком то интервью даже говорил что этот фильм послужил для него образцом, как и для Гаспара Ноэ с его Необратимостью. Так что некоторая преемственность присутствует, по сути перед нами разворачивается калейдоскоп из маньяков. Так же нельзя не отметить что фильм обладает своим неповторимым шармом, он полностью погружает в свою особую, очень интимную атмосферу, ведь на все происходящее мы смотрим глазами Шрамма. Разумеется эти фильмы не из тех что принято рекомендовать широкой аудитории, но не для них и снимали. Мои оценки всецело положительные.

Его рождение не изменило этот суетный, беспокойный, безумный, безумный, безумный мир. Но он с самого своего первого, отчаянно голодного вдоха кристального воздуха не был таким как все; печать еще невысвободившегося порока, клеймо неизбежного рока лежали чёрными тенями над его холодной колыбелью. Он был любим, но он сам никого по-настоящему не любил; не умел, не знал, боялся. Его жизнь всегда была совокупностью силлогизмов, рефлексии и насилия, но не общество тому было виной, а лишь он сам. Жизнь для него была чересчур мучительным испытанием, а чужая, новосотворенная им смерть - ее главным наслаждением. Его смерть была случайной, нелепой, такой глупой и бесславно абсурдной. Смерть одиночки, одна из многих и одна на миллион. И снова мир вокруг лишь бесстрастно лицезрел на бренность человеческого существования. Строшек, Войцех, Каспар Хаузер, Трэвис Бикл, Лотар Шрамм... Все вышеперечисленные кинематографические типажи являются героями, вытесненными за рамки обыденного, привычного и, если угодно, прозаического человеческого существования; изгои, юродивые, маргиналы, коварная прелесть бытия которых заключается в том, что оно действительно для них невыносимо, для них порой жить намного труднее, чем умереть; смерть их кажется освобождением от мук жизни, смерть становится праведной, спасая асоциальных индивидуумов и от самих себя, в том числе, не говоря уж о тех, кто их случайно повстречав на своём пути далее путь свой вынужденно переменил. Будучи перифразом культового 'Таксиста' Мартина Скорсезе на уровне внешней фабулы, при этом напрочь отвергая его излишнюю стилевую пассионарность вкупе с академичностью, избегая неряшливого реализма раннего Херцога с его тягой порой к очевидному бытовому примитивизму, фильм 'Шрамм' 1993 года немецкого некрореалиста Йорга Буттгерайта говорит о тотальной социальной отчужденности на киноязыке экстремальной образности, исходя из внутренней изломанной логики которой логоцентрический кошмар отдельно взятого серийного маньяка, девианта и выродка с лёгкостью проецируется на все немецкое общество, которое, по Буттгерайту, мертво или глубоко погружено в вязкий экзистенциальный морок. Даже Нюрнберг, даже падение Берлинской стены не принесло ожидаемого блага для среднестатистического немца, и в этой своей безжалостной констатации факта общенемецкой неизлечимой уже депрессии Буттгерайт схож с Кристофом Шлингензифом. Только взгляд Йорга Буттгерайта, пропущенный через сновиденческое небытие Лотара Шрамма, лишен любых притязаний на лучшее; ночной кошмар Шрамма продолжается и в настоящем, ведь Буттгерайт в 'Немецком страхе' 2015 года искусно зарифмовал самого себя же, сызнова сыграв на нервических струнах уже плоть от плоти современного немецкого общества. Впрочем, немеркнущая статика киноязыка Буттгерайта в 'Шрамме' экспрессивно и экстенсивно, от самого безобидного до чудовищно омерзительного образа, взрывается сюрреализмом, сотворяя шебальбу реального и привидившегося в последние минуты жизни Шрамма. Используя для сюжета детали биографии американского маньяка Карла Панцрама, но при этом пожертвовав привычным нарративом в угоду эдакой петли Мёбиуса, смертью начавшись и этой же смертью закончившись, Йорг Буттгерайт в 'Шрамме' убирает из внешнего пространства ленты все зеркала, лишив своего антагониста права на отражение и самолюбование, на эго в конце концов. Да и сам Лотар Шрамм едва ли желал бы видеть себя на чистой поверхности зеркального льда; человек, истово ненавидящий сам себя, в своём сиюминутном отражении видящий лишь монстра, переносит эту ярость, эту злобу, этот ад своей души на весь мир, в итоге обрекая всех с ним нечаянно соприкоснувшихся на боль и насильственную смерть. Причём очевидно, что Буттгерайт в этой картине мыслит категориями фрейдизма. Единственный раз мотив зеркала появится в сюрреалистической сцене у дантиста, приобретающей невольно эффект сексуальной девиации, извращенной иррумации, орального садизма; лишь мельком взглянув на себя, Лотар Шрамм узревает бездну. И vagina dentata, этот овеществленный символ гинефобии, страха перед сексуальным контактом, и фотографирование умерших, и прочие перверсивно-агрессивные акты обнажают суть того кем является Шрамм - человеком, чьё существование было бесцельно, брошено в утиль, мрак одиночества, ненужности и безумия его поглотил, но наказан он был не сам собой, но Богом, в которого верить ему никак не хотелось. Глупая, бессмысленная, какая-то абсолютно гротескная смерть по сути становится для Шрамма, как и для Роберта Шмадтке и вереницы самоубийствующихся героев 'Короля Смерти' если не спасением, то хотя бы не тягостным продлением их мук.