Час волка

В фильме складывается ощущение кафкианского мира, куда попадают Лив Ульман и Макс фон Сюдов после концовки 'Стыда'. Сюрреализм происходящего усиливается экспрессионистскими контрастными черно-белыми кадрами, карикатурно очерчивающие лица героев, что накладывает отпечаток тревоги. Уже первые кадры, в которых мы слышим комментарии со съемочной площадки, помещают все происходящее на экране в некую условность, искусственность, в которой рассказывается еще одна такая искусственная история, в которой все происходящее кажется вымыслом. Художник Йохан Борг, как и любой творческий по натуре человек, отчасти живет вымыслом, который в его случае приобретает фантасмогорическое воплощение, сращиваясь с реальностью. Одержимость навязчивыми мыслями о приходящих 'призраках', настолько увлекают его, что он детально описывает в своих дневниках, чем еще больше укрепляет их сущности и 'заражает' видимыми образами жену Альму, которая пытается понять своего возлюбленного. Сцена ужина с семьей графа в замке раскрывают всю абсурдность происходящего с просачивающимся психологизмом в тайных желаниях Йохана — страсть, стремление к признанию, бывшая любовь. Гости безостановочно утомляют своей бессмысленной болтовней, словно марионетки, воспроизводящие заданный им текст, репрезентуя буйство мыслей Йохана. Его вымысел все больше становится ему неподвластен, с развитием сюжета, кажущиеся изначально мирные 'призраки' все больше внушают угрозу жизни Йохана. Мне кажется, когда герой Макса фон Сюдова говорит, что самый страшный час — час волка, в который умирает и рождается больше всего людей и кошмары являются спящим, а бодрствующие чувствуют страх, Бергман говорит о губительных последствиях того страха, который мы сеем внутри себя своими вымыслами. Так любое событие в конечном счете будет являться вымыслом, исходя из того, что воспринимаемая нами реальность субъективна, также, как вымыслом является и само кино, и история, рассказанная и проигранная внутри него. Мы сами является демиургами нашей реальности, как и режиссер, создающий свой фильм. Захватывающие нас чувства, эмоции, старые влечения, политический контекст, могут формировать в нас иной мир — замок, куда желание будет уводить нас от реальности с его существующими проблемами, как для Йохана это была жена, ждущая первенца и материальные трудности, изображенные в сцене подсчета счетов. Но я не считаю, что фильм нужно понимать только с буквальной точки зрения некого смысла и посыла. Я думаю, что для Бергмана это в первую очередь отражение того неизвестного и загадочного, что неизбежно присутствует в мире и в нас самих, в частности. Мы вынуждены совершать с реальностью некий танец, поддаваясь ее играм и стараясь найти 'верный' путь в вечной неопределенности и страхе.

Однажды лежал в урологическом отделении в палате с одним художником. Он сказал, что высшая форма искусства — это живопись. То было давно. Я тогда подумал: перегибает дядька палку. От гордости. Но кто знает, может, он и прав? Изобразить на полотне нечто, что открывает простор для цепочек образов, впечатлений, ассоциаций, ощущений, мыслей, сопоставлений, — синтеза/анализа. Так вот, за просмотром фильма Бергмана «Час волка» мне и подумалось: вот это и есть синематографическая живопись. Длинные крупные планы лиц, прочитать за которыми можно чрезвычайно многое, а можно и ничего. Море. Ветер в кустах. Даже запах клея, от которого прячет нос одна из героинь. Эмоции простые и сложные. Простые до неимоверной сложности. И сложные до удивительной простоты. У Бергмана на данный момент я больше всего люблю «Сцены из супружеской жизни» (с той же Лив Ульман). Там — гармония реализма и вот этой психологической игры с крупными планами, прочитываемыми недосказанностями и недоэмоционированными эмоциями. Это очень красиво. Но и жизненно (во всей этой нашей жизненной банальности). А тут, в «Часе волка», больше, конечно, искусства — живописи именно. Кино, в отличие от «Сцен супружеской жизни» не диалоговое, а как раз мимическое, жестикуляционное, полунемое. Не могу похвастаться, что хорошо понимаю живопись. В «Незнакомке», «Девятом вале» и «Звездной ночи», понятно, есть много всего. Можно сказать: «Девятый вал», и чей-то мозг напишет в стиле «потока сознания» книгу подлиннее, чем «Улисс» Джойса. Это-то я понимаю. И высказывание Бергмана «Час волка», наверное, про то же. Ты пришёл в синематографический музей. Только там не картины в рамках, напротив которых ты ходишь и думаешь, рассматриваешь с разных углов, а садишься в кресло и нажимаешь на пульт. И — пошло то же самое: картина, но движущаяся. И тебе надо прочитать эмоции, души, мысли, сопоставить со своими эмоциями, душой, мыслями. А потом на полчаса опустить голову и попробовать понять: что всё это дало мне? и ради чего всё это? Приписать свой тугодумовый, интуиционный вывод в личную маленькую, человеческую «книгу жизни»... И пойти дальше. Жить. Как-то так. Ну а если банально, фильм, должно быть, про конфликт в жизни мужчины как минимум двух разных любовей. Тут — надёжность, целостность, красота, простота и доброта. Там, в прошлом, — страсть, безумие, вожделение, стремительность и неуяснённость. Тогдашняя любовь вернулась, и нынешнюю надо как-нибудь застрэлить. Вечная тема. Хоть уже и скучная. Меня родили через 5 лет после релиза этого фильма. И, наверное, тогда это было вовсе не скучно. А даже страстно. Сейчас же нас закидали и ужасами, и страстями треугольными, и всякого рода безумием. И к страсти это уже не толкает. Но остаётся искусство. Живопись. Тут — Бергман великий мастер! Пара кадров на одном и том же «длинном кадре» и такая бездна в каждом! Красота губ, глаз. В сочетании с морем, ветром, пустыней. Хорошо!