Разжимая кулаки

Кира Коваленко сделала “Тесноту” еще теснее. Поселок Мизур в горах Северной Осетии- это даже не Нальчик. Тот, пусть и небольшой, все всех знают, но все-таки столичный. Мизур- это несколько панельных многоэтажек, втиснутых в горы, школа, крохотный магазинчик рядом с автобусной остановкой, строящийся то ли тоннель, то ли мост. Все. Тут даже не «все всех знают”. Тут “ все про всех знают”. Теснота комнат и подсобок у Балагова, в которые втискивались разные мечты, уклады, представления о приличном- неприличном, полезном- неполезном, у Коваленко скукоживаются даже не до отдельного угла в комнате- до крепких объятий, из которых не вырваться. Крепких до крайней степени интимности, когда не только слова, интонации, выражение глаз, запах тел становится маркером, гарантом стабильности или тревожным сигналом о вторжении чужих. Поначалу лента Коваленко притворяется типичным феминистским кино о нелегкой доле женщины, живущей на Кавказе. Молодая девушка Ада живет не просто в осетинском поселке - она живет в исключительно мужском мире. Отец, два брата, соседи, покупатели и воздыхатели- это мужчины разных возрастов, разного опыта, разного достатка, но объединенных этикой и правилами поведения “ лиц кавказской национальности” у себя на Кавказе. Единственный, помимо Ады, женский персонаж- напарница по торговле в магазине, отнесена куда-то на периферию сюжета. Отношения между женщинами- коллегами совершенно неинтересны. Для Коваленко и соавтора сценария Любови Мульменко принципиально важен вот этот момент: одна среди мужчин. Отец - хозяин. Он держит при себе паспорт Ады, чтобы не могла уехать из Мизура, заставляет выливать найденные у дочери духи, чтобы ничто и никто не примешивался к духу рода. Он упорно не замечает, что Ада- взрослая девушка, для себя он ее законсервировал в нежном несмышлёном возрасте. Старший брат Аким, который строит свою взрослую жизнь подальше от родительской опеки- в славном городе Ростове-на-Дону. Но возвращается в родной Мизур. На время? Насовсем? Что-то не сложилось в большом городе? Надо раны залечить родным горным воздухом? Просто проголодался ? И то, и другое, и третье. Он может увезти Аду из тесного тупикового Мизура. Он и не против. Но вековой уклад требует от Акима согласия старшего рода. А такого согласия нет. Младший брат Дакко, еще школьник. Гормоны бурлят, развернуться им негде. Покатушки на машинах на школьном дворе, мальчишеские тусовки у горячих горных источников, дискотека, первое крутое опьянение и старшая сестра Ада, как наставник, советчик. У Дакко есть только вечное сегодня. Вчера забыто. Будущее слишком далеко. Есть еще Тамик. Навязчивый ухажер. Привыкший добиваться своего всеми доступными способами. В основном, обманами и розыгрышами. Вот она, доля женщины с Кавказа: стирать, готовить, накрывать столы, быть послушной дочерью, верной сестрой, гордой, но в меру кокетливой невестой. Сценарий прописан жесткий. Импровизация преследуется и исключается. В принципе, даже эта, достаточно предсказуемая линия, написана и сыграна без дидактики и с выходом из жестких рамок правил хорошего тона. Но примерно в тот момент, когда кинокартина выходит на финишную прямую, сценарист и режиссер делают вираж, от которого дух захватывает. Ход, который заставляет все уже увиденное переосмыслить и дать совершенно иные оценки. Странная травма, которая делает Аду, не до конца здоровым человеком, оказывается получена в результате взрыва. А взрыв прогремел в школе, когда школу ту брали штурмом спецназовцы. А брали они ее штурмом, потому, что школу ту захватили террористы. И среди захваченных заложников была ученица младших классов Ада. И теперь все, что ниже пояса скрывается под одеждой, у нее разворочено и заштопано. С тех пор прошло 14 лет. Такие травмы на Кавказе не забывают никогда. С этого момента все то, что представлялось непоследовательным и хаотичным оказывается обладает железной логикой и правдой. И железные объятия отца в фильме могут понять лишь те, кто однажды оказался перед угрозой потери ребенка. Объятия, чтобы спасти жизнь, но не давать жить. Ведь каждый шаг за порогом родного дома несет смертельную опасность. Не то, что здесь, на конце иглы - в маленьком поселке Мизур, где все про всех все знают. Школа Александра Сокурова сделала великую вещь. Ее выпускники Кантемир Балагов, Владимир Битоков, а теперь и Кира Коваленко сняли с образа российского Северного Кавказа в отечественном кино дурацкий опереточный флер “ всероссийской кузницы, всероссийской житницы и всероссийской здравницы”. Никаких тебе кунаков, обрядов и прочей юго-восточной дребедени. В их фильмах современный Кавказ - место встречи ветхозаветных норм и современных реалий. И они между собой конфликтуют. Эхо этого конфликта в безудержной стрельбе холостыми по случаю и без: свадьба, рождение ребенка, юбилей. Эхо в музыке на школьной осетинской дискотеке: трек на русском продолжается текстом на чеченском языке. И это, заметьте, в Осетии. Эхо в нехитрых развлечениях тинейджеров из кавказской глубинки: обстрелу взрыв - пакетами брандмауэра типовой девятиэтажки. А бывшая белая безликая глухая стена, покрывшись черными следами от этих “безопасных” взрывов- визуальный образ этой невидимой войны. Вслед за Балаговым, Коваленко сделала цветной фильм почти монохромным. Больше того, два основных цвета в палитре совпадают с “Теснотой”- это черный и желтый. Отказалась Коваленко лишь от мертвенно-холодного синего. Психиатры утверждают: сочетание черного и желтого свидетельствует о душевном нездоровье, психическом надломе. Но важны и оттенки. В “Разжимая кулаки” нет яркого желтого. Нежно-абрикосовый в эпизодах на природе и темно-золотистый, уютно-домашний в интерьерах. И черный не из числа тех, которым рисуют мрак. Пепельно- антрацитовый цвет гор, благородный нуар дома. Движение от провокативно-нездоровой колористики в сторону благородных тонов, но имеющим в основе цвета психического раздрая- это тонкий режиссерский ход. Намек: сейчас контрастность и колористический конфликт погашены, противостояние никуда не исчезло. Отец паспорт отдаст. Ада получит шанс уехать. Получит шанс на операцию и, возможно, на материнство. И отец, может быть когда-нибудь, станет дедом, а не только отцом, который не может отпустить прошлое. Паспорт отдаст добровольно. Железные объятия раскрыть не сможет. Только с помощью спазмолитического укола. Авторы суровы, но и правдивы: по доброй воле разжать кулаки, сжатые в страшные годы Кавказа, вряд ли получится. Ада соскочила с конца иглы, которым и является по сути Мизур. И оказалась в яйце с очень прочной скорлупой- в Северной Осетии. Яйцо это в утке, утка в зайце. И тесно будет везде. Потому можно просто бросить сумку с паспортом на дороге, прямо под колеса чужой свадьбы. И остаться на конце иглы. Тем более, что на самом ее кончике - смерть отца. Пока только чисто гипотетическая.

Ржавая цветовая палитра, фиолетовая куртка и Северная Осетия – именно это сразу же приходит в голову при упоминании фильма Киры Коваленко. Кажется, все уже обсудили и дикость кавказских нравов, и феминизм главной героини, и скупой реализм происходящего. И каждый успел составить своё мнение. Так, для многих эта история о женщине, что пытается вырваться из патриархального общества. Я с этим решительно не согласна. Потому что не о свободе женщины ратует фильм, а о свободе человека. И о свободе не от каких-либо нравов, рамок или устоев, а, в первую очередь, от собственных страхов и боли. От недосказанности. От обид. Герои словно пытаются спастись от того жуткого непонимания, что возникло в их семье. Между отцом и дочерью. Между отцом и сыном. Ведь не только Ададза старается всеми силами вырваться из-под чрезмерной опеки человека, что прячет от неё паспорт и один дома держит ключ от входной двери: она во многом подражает своему старшему брату, которому удалось уехать в Ростов-на-Дону. Но Аким, уже гораздо более взрослый и зрелый, чем главная героиня, сумел перерасти свою ненависть к отцу. Мы не знаем, нам не показывают, с каким чувством он покидал родной шахтёрский городок, с каким чувством жил все те годы. Но, увидев его впервые, мы понимаем: он очень любит свою семью. Отец не способен понять своего сына, не способен принять его и его выбор жить другой жизнью, но на это способен Аким: раз за разом оказываться рядом, помогать и поддерживать, с какой бы холодной суровостью к нему не относились. Он с огромным терпением, добротой относится к своей сестре, спокойно реагирует на её истерики и откровенно глупые, детские поступки, и весь его вид, его тело, руки, глаза – всё словно говорит: « я тебя понимаю, я чувствовал то же самое». И, честно говоря, именно этот герой кажется мне наиболее интересным. Всё благодаря той неимоверной стойкости, с которой он отвечает добром на зло. Позднее мы узнаём, что так сломило эту семью, что сделало отца – тираном с железной хваткой, а Аду – всего боящейся девочкой, вынужденной ходить во взрослых памперсах. Теракт. Помню, когда я только закончила просмотр, мне показалось это лишним, неуместным, словно кто-то вырезал кусок другого фильма и вставил сюда. Но спустя время я осознала, что именно это лучше всего объясняет, почему жизнь героев сложилась таким образом. Каждый из них пытается справиться с этой огромной дырой в душе своими способами, и вокруг этого строится их конфликт поколений. Отец боится окончательно растерять свою семью, поэтому удерживает её силой, а его детям, наоборот, хочется сбежать от вездесущего духа той трагедии, но не получается. В собственной квартире герои не чувствуют себя дома. И лишь спустя долгое время они находят некое подобие покоя, позволяя каждому самому решать свою судьбу. И режиссёр отлично показала всё выше сказанное в своём фильме. Кино немногословное, тихое, медленное, говорит со своими зрителями через длинные планы героев, через виды пыльных дорог и серых гор. Интересно было сказано в одной рецензии, что горы в этом фильме – это не привычное олицетворение простора и свободы, а словно бетонные стены, израненные петардами из детских рук. Камера постоянно захватывает их неприветливые скалы, как захватывает обветшалые здания и бедное убранство квартир. Она не делает на этом акцента, просто показывает: так и так, вот в таком мире приходится жить людям, ведь другого у них просто нет. Она не раз ловит своих героев издалека, через стекла автомобиля или по другую сторону дороги. Ты не слышишь их, не видишь их лица, ты можешь лишь догадываться, о чём они думают в тот момент и что чувствуют. Простые человеческие забавы: экстремальная езда на машинах, купание ночью и танцы на дискотеке – ты смотришь на них словно со стороны, будто не способен участвовать в празднике жизни, а лишь можешь наблюдать за ним. Интересно то, что на чём бы и куда бы ни ездили герои, ты всегда видишь направление, потому что снимают изнутри, а не снаружи, как делают в большинстве фильмов, ведь мотив дороги и жизненного пути есть неотъемлемая часть этого произведения. И последние пару минут фильма с этой жутко трясущейся камерой, отчаянно пытающейся ухватиться за вид чего-нибудь: куклы или невесты, колёс мотоцикла или главных героев, показывают, как много им предстоит пережить и как многому научиться. Ведь в этом и состоит наука жизни: уметь в хаосе бытия зацепиться взглядом за что-то стоящее и, даже если ты потерялся, продолжать искать смысл. В конце можно лишь восхититься тому, как цельно сделано это произведение. Тема свободы там тесно переплетена с темой семьи, а серые, грязные пространства — со сценами семейных ужинов на пластмассовых стульях. Там много едва уловимой иронии, как много её и в нашей жизни. Там много странных несправедливых противоречий. Так, порой, чтобы разжать свои кулаки, освободиться от бесконечной внутренней тоски, нужно быть готовым разжать крепко сцепленные руки любящего тебя человека.