Нюрнбергский процесс

Если вы думаете, что судебные драмы — это когда прилизанный юрист в мятом костюме полтора часа бегает по комнате, потрясая грязным бельем свидетелей под пафосную музыку, то у меня для вас плохие новости. Вы кормите свой мозг кинематографическим фастфудом. Стэнли Крамер в 1961 году вывалил на стол трехчасового черно-белого левиафана, который методично жует ваши моральные скрепы и выплевывает их прямо вам в лицо. «Нюрнбергский процесс» — это не просто кино, это экскурсия в морг человеческой совести, где патологоанатомы в судейских мантиях пытаются понять, с какого именно момента легкий насморк социального компромисса переходит в терминальную стадию фашизма. Самая сочная мякоть здесь в том, что на скамье подсудимых сидят не карикатурные злодеи с усиками, брызгающие слюной на глобус. Нет, этих уже давно повесили на основном процессе. Перед нами — элита. Интеллектуалы, судьи, министры юстиции. Те самые приличные люди с хорошими лицами, которые просто «чтили закон» и подмахивали бумажки, пока за окном дымили печи. Крамер блестяще размазывает по экрану эту уютную банальность зла, заставляя зрителя елозить на диване от того тошнотворного факта, что между ним и подсудимыми, в общем-то, не такая уж и пропасть. Достаточно лишь правильных законов и парочки удобных геополитических кризисов. Адвокат защиты Ганс Рольф, в исполнении инфернального Максимилиана Шелла, — это вообще отдельный вид садистского искусства. Он не оправдывает нацизм, о нет. Он берет зеркало и с размаху бьет им по лицу праведных победителей. Его монологи — это не линия защиты, это ядовитый плевок в двуличие всего мирового сообщества. Ватикан подписывал конкордаты? Американские промышленники строили заводы и поставляли технологии? Весь мир улыбался и жал руки, пока это было выгодно, а теперь вы решили побыть святыми инквизиторами? Шелл ворует каждую сцену, превращая суд в экзистенциальную мясорубку, где кристально правых просто не существует по определению. Оскар за эту роль — меньшее, чем Голливуд мог откупиться от его пугающей, гипнотической харизмы. Мастодонт Берт Ланкастер в роли главного обвиняемого Эрнста Яннинга, напротив, выдает такой уровень зловещей статики, что от него начинает мерзнуть экран. Он молчит почти весь фильм. Сидит, сжав челюсти, как сфинкс, наблюдая за этим юридическим шапито с высоты своего рухнувшего тевтонского величия. Но когда этот гранитный памятник чужой вине наконец-то открывает рот, кислород в помещении мгновенно испаряется. Никаких соплей, никакого дешевого раскаяния на публику. Только ледяная, хирургическая препаровка собственной гнили и гнили тех, кто сидит рядом с ним на скамье. Для того, чтобы разбавить этот сухой интеллектуальный пинг-понг живой кровью, в кадр втаскивают свидетелей. И тут Крамер бьет ниже пояса. Монтгомери Клифт, играющий стерилизованного парня-пекаря, выглядит так, будто его только что вытащили из настоящей пыточной. Знающие люди в курсе, что Клифт не столько играл, сколько транслировал в объектив собственные психологические руины и реальные проблемы с памятью — и эта растерянная, первобытная боль пробивает броню цинизма насквозь. А рядом с ним Джуди Гарленд, зажатая, сломанная, лишенная привычного глянца, выдает такую порцию концентрированного невроза, что хочется немедленно налить себе чего-нибудь крепкого. Они не играют жертв, они кровоточат прямо в камеру. Главный судья Хейвуд — старикан Спенсер Трейси — бродит по этому болоту с грацией уставшего, но упрямого бегемота, пытаясь нащупать хоть какое-то твердое дно. Он искренне не понимает, как страна Шиллера и Гете докатилась до абажуров из человеческой кожи. И тут на сцену выплывает фрау Бертольт в лице нестареющей Марлен Дитрих. Она — квинтэссенция аристократического отрицания. Пьет кофе, слушает Бетховена среди руин и с ледяным изяществом объясняет, что «мы ничего не знали». Этот изящный вальс на костях, где военные преступления запивают шнапсом под звуки классической музыки, вызывает почти физическое чувство брезгливости. Браво, Марлен, твоя высокомерная ухмылка работает здесь лучше любой гильотины. И все бы это скатилось в морализаторскую патоку для школьников, если бы не контекст. 1948 год. Начинается Холодная война. Берлин блокирован Советами. И вдруг выясняется, что правосудие — штука дорогая и крайне непрактичная. Кому нужны эти повешенные немецкие судьи, когда нам прямо сейчас нужно строить новую, лояльную Германию для борьбы с коммунистами? Цинизм ситуации зашкаливает так, что стрелка ломает стекло. Капитализм и политика скрежещут шестеренками, требуя свернуть эту лавочку ради «высшего блага». Фильм методично, кадр за кадром, втаптывает в грязь саму идею объективной справедливости, оставляя зрителя наедине с осознанием того, что любой закон — это лишь дешевая куртизанка на содержании у политической целесообразности. Подводя черту под этим трехчасовым парадом лицемерия, можно сказать одно: Крамер снял не историческую хронику, он выковал зеркало. Грязное, кривое, беспощадное зеркало, в которое человечеству очень не нравится смотреть. Это тяжелое, душное, бесконечно долгое кино, которое заставляет ваши мозговые извилины скрипеть от напряжения. Здесь нет хороших парней, нет спасителей на белых конях, а катарсис больше похож на жесткое похмелье после паленого спирта. Но именно поэтому это нужно смотреть, чтобы в следующий раз, когда вам предложат пойти на сделку с совестью ради «общего блага», вы вспомнили это черно-белое чистилище. Иллюзии о человеческой праведности сгорят в топке финальных титров, оставив вам лишь пепел на губах и холодное понимание: дьявол не носит рога, он носит строгий костюм и всегда действует строго по закону. 9 из 10

Если говорить о Второй Мировой, то 'Нюрнбергский процесс' продолжает оставаться главным кинематографическим размышлением на тему 'Кто виноват?'. Действительно, кто? Гитлер, кучка радикалов, чиновники, фашистская партия, немецкий народ или весь мир? Однозначного ответа быть не может, но это не значит, что не стоит пытаться его найти. Американский судья Ден Хэйвуд прибывает в Нюрнберг, чтобы 'судить судей' - Эрнста Янинга и некоторых других представителей немецкой юриспруденции, работавших во времена правления Гитлера. Хэйвуд хоть и уважаем, но не слишком популярен на родине, что вполне подошло тем, кто отправил его в Германию, ведь эту командировку трудно назвать увеселительной. Ден подходит к делу серьезно: досконально изучает материалы, выслушивает все точки зрения, общается с местными. Защита при этом пытается 'отстоять честь всего немецкого народа', апеллируя к тому, что судьи лишь выполняли свою работу, не знали и не понимали, что каждый их новый приговор обрекал невиновных на страдания и смерть. Обвинитель же не видит компромиссов - он лично участвовал в освобождении лагерей и готов костьми лечь, чтобы каждый, кто делал работу ада на земле возможной, отправился в тюрьму до конца своих дней. На процессе прозвучит множество откровений - от обвиняемых, свидетелей, судейства и защиты, каждое из которых многое расскажет зрителю о жизни простого народа при гитлеровском режиме. Рассмотрев все и выслушав каждого, судья Хэйвуд примет взвешенное решение, которое тотчас же подвергнется критике. Проблема в том, что обстоятельства уже поменялись и пришло время добавить в дело политики, а ей плевать, что города еще не отстроены, а печи в Дахау едва успели остыть. Да, кто-то после Нюрнбергских процессов избежит наказания, для кого-то оно, возможно, будет слишком суровым, а кто-то будет судим лишь своей совестью. Но это не значит, что не стоило попытаться во всем разобраться. В конце-то концов, хочется верить, что все эти жертвы были не зря, и хоть кто-то по факту сделает верные выводы. А к фильму претензия только одна - в нем вообще ни единого слова про русских.