Трое

Хорошее кино, доброе. Среди современных коммерческих проектов про моральные падения так очаровательно выделяется этот целомудренный фильм про измену и внутренний кризис. Главный герой, уставший от гламурной роли, которую ему приходится выполнять в обществе, предпринимает неловкую попытку утопиться. К счастью, он оказывается трусом, и теперь не может забыть девушку, что ему помогла. Этот фильм - отражение новой искренности, или, если хотите, ода старой доброй любви к ближнему. И моему меланхоличному сентиментальному сердцу приятно наблюдать как в такой щепетильной ситуации, как любовный треугольник, нет похоти и разрушения. Есть только любовь к человеку в широком смысле, трудность выбора и ответственность. Чудесный и нелепый Саша Сашин в исполнении Константина Хабенского, сильная и деятельная женщина нашего времени Злата (Виктория Исакова) и одинокая мечтательная поэтесса Вероника (Юлия Пересильд) составляют гармоничное трио и вовлекают в движения их душевных переживаний. Без страстей и заламывания рук, только чистое и красивое чувство, местами печальное. Не ищите в фильме экспрессивного экшена, просто наслаждайтесь рефлексией. Мечтательный финал под стройное пение детского хора на крылатых качелях уносит нас от этих трёх сердец, оставляя приятное послевкусие и тёплое ощущение надежды в душе.

Советское застойное кино такими персонажами кишело - Бузыкин из 'Осеннего марафона', Макаров из 'Полётов во сне и наяву' и даже Зилов из 'Утиной охоты', поддержанные поколениями русских людей на рандеву и чеховских нытиков, составляют Саше Сашину в исполнении Хабенского достойную компанию. Разница в нюансе: для Платоновых и Бузыкиных у авторов всегда имелись наготове оправдания в виде несовершенства мира (русского мира в особенности), невостребованности, неприкаянности, недообслуженности эмоциональной и духовной, и прочей экзистенциальной тошноты, а у Сашина никаких оправданий нет: он просто малокровен и недостаточно биологически заряжен. И всё, и всё. Предтеч ему стоит искать в неожиданных местах, в образе, например, Ставрогина, увиденного иноземным взглядом. Ведь у Сильвана, например, Крезево Ставрогин просто вылакан до дна своими восторженными поклонниками, которые так истово, так жадно его любят, что отпивают от его великолепий каждый по глоточку, пока у него и на себя самого ничего не остаётся. Так же и Сашина поклонники его сомнительного таланта раздирают на селфи и автографы, и поди пойми, почему, собственно, слава вместо того, чтоб питать, его выжигает и потрошит, и не радует успех, и энергообмен с женщинами оказывается с отрицательным балансом. Депрессия? Выгорание? Биполярка? Или просто какой-то имманентный, не поддающийся анализу изъян мужского интеллигентского бытия? Именно мужского: женщины всем смертям и дефицитам назло как-то умудряются не только цвести, но и плодиться новыми типажами, непременно высоко по жизни функциональными. Так, будучи в нашем кино ответственной за импортозамещение Амели с Монмартра (героини 'Русалки', 'Звезды' и 'Феи' встают, конечно, ровно в тот же образный ряд), Анна Меликян на двадцатый год творческой биографии осмелилась, наконец, показать, что бывает с этими не от мира сего прелестями, когда они вырастают - на наших, в смысле, почвах. При них остаются мансарда с протекающей крышей, милый, уютный, захламляющий мансарду хлам, стильное каре (пусть и не чёрное, как у юной Одри Тоту, а пшеничное, натурального цвета Юлии Пересильд), ботинки с подошвой из тракторных шин, волшебная палочка со звездочкой на кончике и винтажные стихи (авторства Вероники Тушновой, но зритель, так уж и быть, готов поверить, что их написала наша взрослая, в возрасте под сорок, героиня, тоже Вероника). Во всём этом нет даже отчётливой пошлости (Пересильд - красавица, художники по реквизиту сработали грамотно, да и Питер за дождливым окном - не менее кинематографически выигрышен, чем залитый солнцем Монмартр), но есть вполне заметный расчёт: Вероника театрализует свою интересную странность с такой же точностью, с какой подгадывает момент упоминания призрака Павла Первого во время своей экскурсии по 'мистическому' Петербургу к появлению в окне Михайловского замка фигуры в белом. И так же жульничает: Павлом Первым работает актёр Николай Иваныч, а у неё у самой - дочь в Лондоне. Играя в обаятельно беспомощную альтернативу 'сильной женщине' на потребу мужчинам, от демонстраций дамской эффективности уставшим, Вероника вводит их в осознанное (и как бы не корыстное) заблуждение. А вот жена Сашина, напротив, сильной женщиной себя позиционирует и других этому учит - она коуч по личностному развитию, существо, несмотря на харизму Виктории Исаковой, ожидаемо противное. Вполне убедительно размажет блогерок подобного типа Анна Козлова, чуть позже, в последнем сезоне 'Медиатора', в котором у мужа всему интернету напоказ напоказ живущей героини останется из этого кошмара два выхода: убить её или самоубиться, - но и тут, у Меликян, хорошего мало: причёска волосок к волоску, улыбка, барочный задник для зума, 'поди сюда, Саша!' в прямом эфире, загромождение семейной ноосферы бытовыми невыносимостями, принуждение к унизительным процедурам сдачи спермы для ЭКО, давление, давление, давление, жужжание, жужжание, жужжание. Хочешь спросить, что ж ты не сбежишь от неё, чувак? - и прикусываешь язык, поскольку ну сбежит от Златы Сашин, и рухнет его быт, и опустеет таблеточница, и сгниёт он, заброшенный. Такой персонаж, как Сашин, не может один, и вдвоём не может тоже, ему нужны Злата - для тела (не для секса, боже упаси, а для поддержания белкового и гормонального обмена), Вероника - для души (и тоже без всякой постели, у нас тут об андродефицитах речь), и обе - в режиме, при котором их можно было бы как-нибудь выключать, а то утомительно слишком, ведь наш мужчина - от рождения измучен и без всякой работы загнан. Понять бы, куда пропадают из них жизненные силы, через какое отверстие вытекают, а пока - охраняем нашего нежного от агрессии внешнего мира. Герой, как боязно тебе! Не бойся, я тебя не выдам. Вся наша роль - моя лишь, роль, вся наша боль - моя лишь боль, живи только, живи.