Пьянь

Операторская работа выхватывает каждую пылинку в луче тусклого софита над облупленной барной стойкой так, словно это золотая пыльца на крыльях падших серафимов. Фильм не пытается казаться милым, он просто сблёвывает тебе на ботинки и хрипло просит прикурить. «Нет ни баксов, ни надежды — только грязные одежды» Его зовут Генри Чинаски (Микки Рурк). Этот парень превратил тотальное саморазрушение в изящное искусство. Его ежедневная экосистема проста до омерзения: ночлежка с отслаивающимися обоями, классическая музыка из хрипящего радиоприёмника и вечно окровавленные костяшки пальцев. Стартовый тупик абсолютен — Генри пишет гениальные стихи на огрызках салфеток и регулярно получает по лицу на заднем дворе просто ради права на бесплатную кружку пива. Точка невозврата пройдена где-то за десять лет до открывающих титров. В этом марафоне на дно материализуется Ванда Уилкокс (Фэй Данауэй) — богиня водосточных труб, методично спускающая на выпивку загадочные алименты. Их роман — это ультимативный союз двух тонущих, которые решили набрать в карманы побольше тяжелых камней. Конфликт детонирует в тот момент, когда в эту идиллию прогрессирующего цирроза вторгается сытая буржуазия с чековой книжкой, желающая скупить талант оптом. Крючок заглочен, леска натянута. Дальше — звенящая тишина. «Второсортный сброд — наш надёжный плот» Взгляните на завсегдатаев этого неонового чистилища. Это не просто массовка, это окаменелые геологические пласты человеческого распада. Каждый статист здесь несёт в себе личную трагедию размером с национальный госдолг. Вон тот седой старик в углу, намертво приросший к табурету, явно пережил Великую депрессию, но физически не смог пережить утро вторника. Потасканные ночные бабочки с криво размазанной помадой напоминают выброшенных на мороз клоунов из бродячего шапито. Если провести дедуктивный срез этого контингента, диагноз очевиден: они — ядовитый выхлопной газ американской мечты. Среди этого живописного сброда на секунду мелькает грузный мужик у стойки, пьющий своё пиво — сам создатель этого мира, хладнокровно наблюдающий за собственной реинкарнацией. Идеальная пасхалка для тех, кто знает в лицо своих литературных демонов. «Богатая стерва — для поэта консерва» Настоящий антагонист здесь — далеко не бармен Эдди (Фрэнк Сталлоне). Этот мускулистый бабуин предельно честен в своей первобытной ярости, он просто конвертирует удары в статус альфа-самца на районе. Истинное зло носит дорогие костюмы и пахнет свежестью. Тулли Соренсон (Элис Криге) — рафинированная издательница, стерильная пиявка из высшего общества. Вскроем её истинную мотивацию: это классическая фетишизация уличной грязи сытыми снобами. Её личный мир клинически мёртв, ей жизненно необходим дикарь, чтобы почувствовать чужой пульс под своими пальцами. Она искренне хочет посадить творца в просторную золотую клетку, налить ему ледяной чай и с улыбкой смотреть, как он медленно кастрирует собственный протест ради гостевого домика. Она страшнее любой белой горячки, потому что предлагает самую комфортную смерть души. «Гениальный кадр ломает актёрский выпендрёж» Но даже в этом культовом замесе есть гноящиеся сценарные нарывы. Режиссура филигранно выстраивает идеальный саспенс абсолютной безнадёги, а потом солист начинает откровенно фальшивить. Манера Рурка ходить вразвалочку и гротескно кривить рот в каждом диалоге периодически превращает суровый уличный реализм в дешевую театральную пантомиму. Это фатальная продюсерская осечка — позволить звезде тянуть одеяло на себя, безжалостно разрушая документальную грязь старательно выстроенного кадра. В середине хронометража ритм предсказуемо проваливается в алкогольную кому. Бесконечные циклы пьянок и драк начинают зацикливаться, стопоря эмоциональную дугу и превращая экзистенциальную драму в унылый ситком для анонимных алкоголиков. Данауэй, при всей своей старательной небритости и помятости гардероба, всё равно излучает глянцевый лоск — её идеальные скулы физически отказываются растворяться в помойном ведре. Эти промахи бьют по восприятию, но ты прощаешь их за сочный хруст сломанного носа, который звучит здесь убедительнее симфоний Бетховена, и за тотальное, хирургически чистое отсутствие морализаторства. Фильм никого не учит жить, он преподаёт мастер-класс по элегантному умиранию. «Некоторые люди никогда не сходят с ума. Какую же поистине скучную жизнь они, должно быть, ведут» © Чарльз Буковски — Автор сценария и прототип главного героя «Последний глоток перед прыжком» Этот фильм — выставленный напоказ средний палец, гордо поднятый прямо в лицо сытому обществу, щедро залитый кровью и дешёвым шотландским пойлом. Грязный, неправильный, хромающий на обе ноги кинематографический ублюдок, который заставит тебя полюбить запах чужого перегара больше, чем аромат премиального парфюма. 9 из 10

Сходу скажу - я не в восторге. Фильм смотрел в оригинале (в переводе, даже хорошем, всегда теряется очень многое), к автору произведения Ч.Буковски испытывал симпатии по причине его мизантропичных и философских измышлений. Но, есть множество 'но'... 1) сюжет фильм - стар, как сам мир. Его я встречал и у Стейнбека в его 'Тортилья-флэт' - очень схожая история 'философа-пьяницы-Диогена в бочке' и его пьюще-никчемного, с точки зрения обывателя, окружение, и у Горького в его пьесе 'На дне', где своя специфика, но характеры, кстати, прописаны куда глубже и основательнее. И..., и..., и... 2) будучи неплохо знакомым с классической британской литературой, а также французской, из которых и выросла прекрасная классическая русская литература, с их богатством языка, характеров, философских диалогов и жизненных сцен, заставить полюбить себя американскую литературу и культуру первой и второй половины 20-го века, с ее примитивизмом - и форм, и смыслов, а также повторяемых, в уже куда более примитивных формах сюжетов - это как читать 'Одиссею' или 'Фауста' на школьный манер на сленге подростка или пьяницы. Все уже было, и все стало только хуже. 3) Диалоги и смыслы в фильме могут показаться гениальными и 'открытием Америки' только для того, кто дальше 'Трех мушкетеров' не читал и не видел. Вся эта вечная философия человека на дне, презирающего привычный мир, который также не благоволит и к нему, все это пьянство и бессребничество, философское безделье на грани фола и сказки могут произвести впечатление только на действительно неначитанного и мало что видящего молодого человека, для которого первый секс за углом под портвейн - высшее из наслаждений. 4) эстетика такого американского кино, с ее нарочитой грязью, выпяченными животными характерами и сам образ жизни главных героев, кажется, посылают убийственно неверный смыл во вселенную, и в головы восторженных зрителей: вот это жизнь, пьянство - хорошо, а работать, оказывается - такой отстой, морды бить - здорово - а уметь договариваться и make peace, not war - скучно, спать то с одной первой встречной, а потом с другой - ну, тоже, мы же выше устоев этого гнилого социума, этой скучной жизни... Да, добродетель скучна, а порок щекочет нервы. И совсем сказочные сцены - то с ножом в боку у соседа по номеру, то аварии на дороге, то постоянный мордобой - от которого ни зубы не крошатся, не здоровье не сыпется, как и от беспробудного пьянства ничего не имеющего общего с реальной жизнью этого 'жизненного фильма'. Одним словом, все это было, и все было куда 'философичнее' и глубже - а нынешним писателям и режиссерам осталось только снимать 'старые песни на новый лад' куда более гнусавыми и хриплыми голосами.