Четыре минуты

Есть те ленты, которые можно пересматривать бесчисленное количество раз — и всякий раз они будут звучать, как в первый, и всякий раз задевать за самые живые и трепещущие уголки души, и слёзы всякий раз будут наворачиваться не наигранные, не оттого что «положено» и не оттого что надавили прямо на слёзную железу, нет — лишь оттого, что ощущаешь себя живым, и сама жизнь внутри тебя в эти моменты плачет, видя себя полностью проявленной, во всём своём великолепии и красоте, на экране. И давишься этими слезами, и душат они тебя, и комом в горле стоят — и не вытравить их, и не задавить. Страшная лента, абсолютнейше злостная, со всеми мерзостями тюремной жизни, с драками, гнётом, затравленными женщинами, дорвавшимися до власти неудачниками, считающими своим долгом ещё больше втоптать в грязь человека по их меркам опустившегося — даже если тот от Бога талантлив, даже если притом он ещё и невиновен. С ужасами нацистского режима, повешениями и газовыми камерами, попытками подмять человека под систему — и предательством самых близких и родных. И да — с жизнью после этого предательства, опустошённой и лишённого всяческой самоцели, без любви и веры в себя, без надежд и мечтаний, когда смыслом остаётся лишь проживание и терпение. С насилием родителей, с жертвами во имя этой самой, упомянутой выше любви — и пониманием после, что не любовь то была, а лишь желание воспользоваться. Со смертью детей. Грязно, жутко, холодно и безжизненно-серо. И сквозь всё это лавиной льётся музыка — от Шуберта, Шумана и Баха до негритянских и джазовых ритмов. Музыка льётся, плещется, разливается водопадами, заполоняет собой всё — и не встать ничему и никому у неё на пути. И старая немка, преподавательница игры на фортепиано, понимающая всем своим естеством, что лишь музыка и успокоит израненную душу этой юной истеричной девочки, талантливой до одурения, нервной, ногти грызущей, костяшки о клавиши расколачивающей, тащит эту девочку за собой, будто на буксире, туда, где музыка побеждает всё — и топит любое, самое жуткое горе. «Если и есть смысл в жизни, то он в том, чтобы не зарывать свой талант» — кричит она, получив от своей подопечной внушительную затрещину. И девочка корчится, морщится, кидается по углам квартиры, но понимает — права эта престарелая, уставшая, предавшая саму себя фрау Крюгер. Права. Ещё как права. И едет на свой конкурс молодых пианистов, стотысячный в её жизни, будучи заключённой, сбежавшей из тюрьмы — и играет своего Шумана, концерт ля минор, в три с половиной раза быстрее оригинала, негритянского, с ударами по крышке и рокотом пальцев, бегущих по струнам, и кровью от в очередной раз разбитых костяшек, и упавшим табуретом — и склоняется в почтительном книксене перед той, перед кем не стыдно побыть милой, перед кем не страшно скинуть маску оторвы беснующейся, перед той, кто единственная разглядела её в классической пианистке, юном гении, угодившем в переплёт. И на последних кадрах эта девочка — вновь милое, гениальнейшее, сияющее изнутри чудо. Несмотря на всю беспросветную чернь — и дула автоматов, направленные ей в лицо, и полицейских, вновь скручивающих ей руки за спину. Всё осветилось в эти четыре минуты — и за то гран-мерси Краусу, снявшему всего один яркий фильм, зато какой. И Ханне Херцшпрунг, сыгравшей то, что, дай Бог, людям пяти в этом мире дано. И Шуману. Разумеется, Шуману.

Главные героини фильма очень разные. Одна - молодая девушка, мотающая долгий срок по обвинению в убийстве, кидающаяся на охранника и калечащая его в приступе гнева, а обнаружив посреди ночи труп повесившейся в изголовье ее нар сокамерницы, она первым делом обшаривает карманы той на предмет наличия сигаретки; вторая - старая сдержанная и чопорная фрау, первым делом норовящая спросить у маленькой девочки, умеет ли та делать книксен. Но есть и то, что этих двоих объединяет: они обе помешаны на музыке! И о том, что выйдет из их встречи в качестве ученицы и учительницы игры на фортепиано, и рассказывает эта картина. В фильме создается атмосфера мрачная и безрадостная, и единственной отдушиной этого удушающего мира является музыка. И две судьбы, сошедшиеся в ней, раскрываются перед зрителем: обе трагичные, и вполне объясняющие, почему главные героини таковы, какими мы их видим - травмированные прошлым, не видящие ничего отрадного ни в настоящем, ни в будущем, и взаимно проецирующие друг на друга свои кошмары, они тем не менее одинаково отчаянно хватаются за музыку, что и держит их вместе. Смешав на одной сцене двух помешанных (буйную и тихую), их непростые взаимоотношения, а также добавив Шуберта и 'негритянской какофонии' получаем 1:48 неплохой психологической драмы и 4 минуты поразительной музыки. Концовку обнадеживающей я, к слову, не считаю. Лучшее на что может надеяться оптимистичный зритель, что Дженни не сойдет с ума и не наложит на себя руки, если и дальше сможет выплескивать свои чувства в игре на фортепиано, а не в избиении надзирателей и попытках пробить ударопрочное стекло собой. Но фильма такой финал не портит - он ему в тон; хэппиэндов и в Голливуде хватает, а взрослому европейскому кино - 8 из 10