Великий Будда+

Тайваньские картины нередко имеют социальную направленность — казалось бы, как еще начать рецензию на полнометражный дебют Хуана Синьяо. Но эти слова лукаво направят нас немного не в то русло: несомненно, фильм продолжает традиции Хоу Сяосяня и, подобно, например, «Человеку-сэндвичу», прикрывая въевшуюся тоску и ощущение беспомощности бесконечными попытками шутить и улыбаться, повествует о тяжелой жизни социальных низов Тайваня; однако совершенно невозможно сводить все к локальным противоречиям и несправедливости, ибо те при просмотре откликаются с вселенской остротой. Здесь уже нет псевдозавуалированной критики плохих американцев или японцев, за опеку Тайваня которыми якобы приходится платить такую цену, — нет, в «Великом Будде+» человек, сталкиваясь с неустроенностью мира лицом к лицу, в конечном счете остается с нею наедине — практически наедине. Фильм выдержан в черно-белой стилистике и «расцветает», только когда герои предаются вуайеризму и сквозь записи видеорегистратора подглядывают за недостижимой повседневностью босса, которая им кажется чарующей и богатой во всех смыслах этого слова. Сам режиссер сравнивает такой позыв знать, а как там, с листанием глянцевых журналов со светскими сплетнями. Впрочем, в картине подобное желание заглянуть за вуаль не критикуется, и в отсутствии прямой критики что этого, что мироустройства в частности или в целом кроется главная прелесть фильма. Убаюкивающий закадровый голос Хуана Синьяо (молю, смотрите в оригинале!), время от времени напоминая, что мы именно смотрим фильм, просто и с долей юмора рассказывает о грустном, не слишком знакомом мире, и для зрителя просмотр, по сути, превращается в один большой акт вуайеризма — соцвуайеризма, если угодно, ведь если зритель может видеть эту ленту на экране, то теперь он тоже волей-неволей подсматривает за жизнью непонятного, недоступного ему рода людей где-то там в нематериковом Китае. Если что в «Великом Будде+» и критикуется, так это нежелание учиться коммуницировать. У голи перекатной общение почему-то складывается — да, своеобразно, неравномерно, с эксцессами, — а вот начальник Кевин все избегает честного разговора с давней любовницей, а вот дядя Огурца всячески увиливает от обсуждения судьбы старой больной матери, а вот... Эти люди отчуждены в том самом страшном смысле, которого так боялся Дэвид Фостер Уоллес, в то время как бедняки и маргиналы, ввиду условий своего существования, научились говорить сызнова. Как ни парадоксально, самым «говорящим» в картине оказывается Шакья (он же Шакьямуни, или в другом переводе Сахарное яблоко, чего в фильме с таким названием делать, конечно, нельзя) с его одной-единственной репликой за весь хронометраж: «Прогуливаюсь». Появляется ниоткуда, уходит в никуда, зато всегда знает, как все вокруг себя чувствуют, и поступает так, чтобы эти все вокруг чувствовали себя чуточку лучше.