Перья в голове

Прологом к картине Томаса Де Тиера послужил закадровый голос ребёнка. Из непролазной черноты вступительных кадров, скупо разбавленных титрами, словно из небытия – ни абы как, а прямо в лоб, он задаёт вопросы, от которых нет спасенья: « - Мама, что такое смерть?» « - Куда мы идём, когда умираем?» « - Есть ли там деревья? Животные?..» Но о какой смерти может идти речь в таком громадном, таком непостижимо–прекрасном, уютном мире, где так много неба, солнца, воздуха, деревьев и птиц, где есть мама и папа, любимые игрушки, прогулки, лакомства и воля быть самим собой? Но сети смертные всегда наизготовку. И подгадал расставить их в живописных пределах своей картины, никто иной, как сам Де Тиер. Но прежде... прежде – птицы! Их в картине более чем предостаточно. По самым разным местам. С лихвой. То тут, то там – живые, мёртвые, игрушечные, искусно вырезанные из дерева и отлитые из бронзы - всяких видов и состояний – на радость орнитологам – полно! И все эти пернатые друзья - это направляющие, всё это есть привычно-необходимые акценты (среди прочих – главные), устроенные Де Тиером для верного понимания Его Некоммерческого, Его и только Его Авторского Замысла. Это призыв к Небу. Это жажда Неба. Это манящая вероятность оторваться от земли. И неизбежные при всём при этом – падения. Падения в заботы о насущном, в быт, в непрекращающуюся (само собой до поры) потребность высекать друг из дружки оргазмы... Что до человеческих персонажей, то их в картине мало. Мама – Бланш, папа – Жан-Пьер, сын – Артюр и квазимодального типа юноша-отшельник, одинаково хорошо преуспевший в усердном ведении «Дневника Природы», испытаниях себя на прочность всякого рода natura-exsecut и в не менее усердном рукоблудии. Ну... так положено. Таковы установки. Там, где мейнстрим откровенно ёрничает и утрирует, author’s view Де Тиера и иже с ним детализирует и усугубляет на полном серьёзе. Все прочие персонажи – совокупляющаяся на лоне природы парочка влюблённых, степенная бабуля, папины коллеги по работе, полицейские и в целом – сельчане/горожане всех мастей – это всё необходимые для поддержания сюжета статисты. Они все на своих местах и появляются там, где им предписано, и каждый в свой черёд. А! Есть ещё замечательное трио самобытных провинциальных певунов, которые a cappella исполняют ряд незамысловатых песенок, тем самым разбивая неспешное и, в общем-то, трагическое повествование на очевидные абзацы. В целом, данная картина Де Тиера насквозь пронизана и символами, и аберрациями, и эякуляциями, и психологическими нюансировками главных героев, и, главным, не смотря на кажущуюся депрессивность, вопросом: «А возможно ли для человека Небо?» Ответ: стопроцентно – да, если у вас есть достаточно перьев в голове.

Семейная пара жила тело в тело, душа в душу, мило – трогательно опекая своего прекраснодушного малыша, мирясь с соседями и терпя близких, поскольку обижаться было не за что, ни на жизнь, ни на кого – чуть ли не идиллическая картина счастья и благополучия, нарушаемая таящимся в перелеске парнем, наблюдающим за беснующимися птицами, временами экспериментируя над собой. Дневниковые заметки фиксируют каждый день одиночества, сохраняя даты проб без указания цели и результата, храня в себе загадочность и целеустремлённость, покуда мужчина и женщина берут от жизни всё, делясь своим счастьем с сыном. Не предполагая, не предвидя, не гадая, а просто живя. Кино оставляет впечатление отстранённо-целесообразной хроники одной трагедии, по обычаю, сваливающейся как снег на голову, сбивая сознание и выбивая из колеи. Режиссёр, кажется, хладнокровно и безэмоционально препарирует несчастье, избегая любого акцентированного проявления эмоций, минимизируя значение диалогов, ограниченных немногословными репликами, лишь подчеркивающими зияющую пустоту. Работа Томаса Де Тиера состоит в создании интуитивно воспринимаемых словосочетаний и визуальных связей, которыми он приводит в действие чувственный механизм восприятия короткой истории, которая выросла в емкий полновесный роман. Славный мальчик Артюр, мгновенно расположив к себе искренностью и доверием, также внезапно исчезает, проваливаясь в никуда с намёком на безвозвратность, разламывая своей пропажей разум матери и цельность семьи. В созданной режиссёром сценарной конструкции определяющим является последовательность и сочетание действий, предельно ясных для выстраивания причинно-следственных фигур образной речи, к которой прибегает Де Тиер, хоть и не перегружая актёров, но требуя от них неподдельности, достигаемой органичной пластикой лиц и тел, становящихся элементами инсталляционных кадров, всерьёз претендующих на художественную силу, не скрывая эстетическую мощь. Женщину не отпускает видение сына, а муж не знает способа удержать при себе жену. Не то помешательство, не то бессилие, не то…, не то…, не то… Они и сами не знают, что с ними происходит, да и никто бы в шокирующей трагедии не смог бы осознать происходящего, бессильный помочь удержаться в семье. Старый механизм не действует, но находится новый, приводимый в действие сомнительного вида подростком - натуралистом, играющим с собою, глядя на игры резвящихся птиц. Ещё в начале, связав воедино природное естество всего сущего, проходящего цикл от рождения до обращения в тлен, тела человека или тушки упавшей птицы, разлагающейся в пене кислотных волн, кино предельно ясно обозначило своё продолжение, равно как и его результат, происходящий из бесед с сексуально озабоченным юношей, в отличие от разбитого мужа, убеждающим мать в том, что жизнь продолжается и, оставив утрату прошлому, надо отдать себя будущему – молодому и крепкому, полному сил.