В честь пропавшего солдата

Это, собственно, не рецензия. Нечто вроде бессистемных рассуждений о предмете. Всем, знакомым с «Бесами» Достоевского, предлагаю вспомнить сцену, когда девочка, над которой надругался Ставрогин (впоследствии покончившая с собой), после акта растления бросается к нему на шею с поцелуями. У меня эта страшная сцена не уходит из памяти после знакомства сначала с фильмом, потом с книгой «В честь пропавшего солдата». Именно сочетание фильма и книги, вернее, их несочетаемость, заставило вспомнить Достоевского. Фильм хорошо сделан – именно сделан. Умелая постановка смягчает сомнительность романтической дымки в истории о мимолетной связи канадского солдата и мальчика 12 лет, мучительно ускорившей процесс осознания нестандартной сексуальности этим последним. Это служит смягчающим обстоятельством для комментаторов, декларирующих «историю первой любви». Что поделаешь, так в фильме. Книга отличается от фильма, как небо от земли. И речь не об оттенках, не о «расстановке акцентов». На одной и той же вроде бы фактической основе созданы два разных художественных произведения с разным посылом. Одно из свойств незаурядных художественных произведений заключается в относительной независимости созданных образов от сознательных замыслов и предпочтений автора: они всегда панорамны и говорят сами за себя. Книга ван Данцига – произведение незаурядное, как ни относись к её содержанию и тематике. Изобразительный дар автора позволяет увидеть происходящее с разных сторон, несмотря на избранную повествователем форму монолога героя. И, хотел этого автор или нет, образ Уолта не имеет с понятием любви ничего общего. Есть такие фантомные боли, когда болит отсутствующая часть тела вследствие повреждения нервов. Ноги уже нет, но боль настоящая. Не думаю, что стоит сомневаться в подлинности тоски и боли Йуруна, воспринимаемых им, как любовь к покинувшему его солдату. Но эти любовь и боль фантомны – их предмет не существует. Исповедуя целиком религиозную нравственность, я не склонен, однако, позволять себе высокомерное осуждение нелинейных чувств и отношений и присваивать не принадлежащие мне права судьи. И однополое чувство не сводится к отвергнутым Богом мерзостям – при том непременном условии, что это в самом деле любовь. Уолт, как он описан в книге, ни любви, ни способности её испытывать не обнаруживает; совершенно независимо от значимости этих болезненных воспоминаний для автора, перед нами заурядный монстр – развратная машина без совести, без жалости, без сердца. В этом смысле сцена с пораненной во время «жгучих ласк» рукой совершенно не случайна: она – индикатор подлинных чувств искателя «свежего мяса» для приятного времяпрепровождения на войне. Печальная двусмысленность понятия «любовь» позволяет, пожалуй, все же применить его к данному случаю; говорят же – люблю варенье, люблю хорошо прожаренный бифштекс. Дополнительный оттенок в складывающийся образ привносит языковой барьер и общение на языке, богатство которого вызвало бы заслуженное презрение у самой Эллочки Щукиной. Языком же любви, обходящимся без слов, повторюсь, и не пахнет. Подчеркну, речь не идет о моей оценке происходящего; так он написан в книге. Всякие есть определения жанровых разновидностей романа: роман-воспитание, роман-взросление. Это, пожалуй, роман-растление. Образ влюбленного и любящего солдата, старшего друга и возлюбленного, целиком порожден мальчиком, его одиночеством, беспомощностью, мучительным барахтаньем в хаосе подростковых душевных терзаний и вожделений, его желанием, чтобы была любовь. Но делающий честь автору строгий реализм в изображении действительности целиком развенчивает фантом: превращение похотливой свиньи в возлюбленного полудетских грез длиной в жизнь – страшная карикатура на сотворение образа Дульсинеи Тобосской. Так в книге; что же мы видим на экране? Чудесным образом безжалостная скотина преображается в простодушного парня, охваченного не вполне понятным ему самому романтическим чувством; отношения с мальчиком, в книге имеющие определенный характер обезличенного и обесчеловеченного «праздника плоти» (секса по-нынешнему), расплываются в нечто весьма напоминающее гомоэротически окрашенную любовь-дружбу. В конце концов характер отношений остается в фильме не вполне ясным и не раскрытым; понимаю нежелание и невозможность снять порнографию с участием ребёнка-актера, но зачем в таком случае вообще снимать фальшивую романтическую размазню по довольно жесткой (местами страшной) автобиографической книге?

Фильм очень сдержанный. Если бы снимали точно по одноимённой книге, было бы намного эффектней и чувственней. А так... Фильм немного скучноват. Ханжам смотреть не стоит, читать книгу тем более, а то и до обморока от сочных описаний интимных подробностей недалеко. Я считаю неправильным и неуместным упрощать события, которые происходили в действительности, первые чувства и сексуальные ощущения, которые испытал мальчик при глубоких поцелуях и половых контактах со взрослым мужчиной, в котором он видел сначала воплощение зла, постоянно задавая себе вопрос, зачем он делает со мной эти гадости? А потом... После привычных уже поцелуев, половых контактов, ему это не кажется уже чем-то гадким, он принимает это как благие действия спасителя-освободителя, проявлением любви со стороны мужчины. Более того, когда к мальчику приезжает мать, чтобы увезти его домой, целует его при встрече, он невольно сравнивает её лёгкие поцелуи в щёку с глубокими проникновенными поцелуями в губы, которыми он занимался с канадским солдатом, и мамины поцелуи ему кажутся незнакомыми и неприятными. Мальчик влюбился в мужчину, сам того не ожидая, он даже не хочет уезжать домой, в Амстердам, а готов жить с ним в палатке... Жаль, искренне... Конец фильма не такой оптимистичный, как хотелось бы. Первая любовь, даже такая необычная, навсегда оставляет неизгладимый след на душе мальчика. Это сильное чувство он пронёс через всю свою жизнь.