Кроткая

Я пришел в этот фильм за атмосферой. Люблю, знаете ли, такое вот ощущение перманентного треша. И это в фильме есть, здесь жирный плюс. Плюс за диалоги, за открытый, незапиканный мат, ибо оно должно быть так, как оно есть. Отдельное спасибо за выборку типажей — все как на подбор — упыри и вурдалаки. Признаю, получилось. А теперь, к минусам. Пережатые штампы. К примеру: проведение личного досмотра транспортниками. Так не бывает, поверьте мне на слово, даже в кино. Или наличие детей в притоне — слишком явно режиссер таким простецким приемом дожимал атмосферу безысходняка. Все персонажи — слишком. Мент, комментирующий избиение у переезда, спившийся журналист в притоне, даже походка проститутки — все это слишком. Ну и как же не уколоть Россию и лично президента в одной из финальных сцен? Да, слишком очевидно, что этот фильм снимался не у нас и за западные деньги. Резюмируя, можно сказать следующее. Фильм претендует на притчу, но давит избитыми штампами и дешевыми приемами. Пытается играть в абсурд, но слишком явно указывает на пожелания заказчика. Смотреть его можно либо любителям российской безысходности, что есть в обильном множестве, либо тем, кто изучает основы русофобской пропаганды, ибо все основные штампы здесь есть в наличии. Особой художественной ценности не представляет. Что, кстати, доказано прокатом: их двух лямов евро затрат отбить удалось всего-лишь десятую часть. 2 из 10

Фильм Сергея Лозницы можно с легкостью отнести к русофобским. Если так, то он не представляет совершенно никакой ценности: на смену советской пропаганде пришло очернение всего советского, ко лжи прибавилась ложь. Актуальность фильма в таком ключе была исчерпана еще лет за 15 до выхода самого фильма. Если же мы на секунду забудем о политическом контексте, фильм обретет характер притчи. Героиня фильма — деревенская женщина, работающая сторожем на заброшенном предприятии. Время от времени она посылает своему мужу в тюрьму продукты. Но однажды посылка возвращается обратно. Не получив удовлетворительного объяснения в почтовом отделении, женщина отправляется поездом по месту сидки мужа. Отсюда и начинается вереница странных встреч: попутчики в поезде; таксист, который, не спрашивая адреса, везёт её к самой тюрьме; квартирник с пьянкой, постепенно перетекающий в оргию. В тюрьме ей твердят одно: ничем не заверенное «не положено». Жители городка все как один толкают её на встречу с тюрьмой, тюрьма же в лице персонала и полиции отвечает встречным «вали-отсюда-подобру-поздорову». Тюрьма в таком описании предстаёт перед зрителем этаким кафкианский замком. Кроткая (= К.) пытается достичь этого замка, но чем ближе она подходит, тем дальше от неё возможность встречи. «Обращайтесь по инстанциям», — говорит служащая тюрьмы. Но кто эти «инстанции» никто объяснить не может. Сама тюрьма, похоже, не имеет ни приёмной, ни кабинета начальника тюрьмы, ни самого начальника. Единственное, чем тюрьма открыта наружу, — это окно для приема посылок. Встреча с тюрьмой становится движущей силой абсурда повествования. Каждый его персонаж, появляясь, только усиливает это ощущение. Здесь никто, категорически никто, не понимает, как устроены тюремные процессы. Местный авторитет на слова Кроткой, мол, говорят, он может помочь, отвечает: — Людям не верь — они скоты. А дальше вообще разворачивается разговор в духе «Алисы в стране чудес»: — И вам тоже? — И мне. — Ну, так я пошла? — Иди. Только куда? Вероятно, в последнем вопросе и заключается весь трагизм «кроткого» поведения. Кроткий — значит, ведомый. Вопрос, который застыл у героини на губах: «И что мне дальше делать?». Она — не знает. Зато все остальные вокруг прекрасно это знают. Правда, каждый знает что-то своё. В том и беда, что Кроткая на всё ведется. В этом контексте героиня похожа на неопытного туриста: “туристические” агентства, арендодатели, торгаши, продавцы развлечений оберут её до нижнего белья, ежели она не спохватится вовремя и не пошлет их к чертям. Провидение в лице режиссера к самому концу ленты посылает кроткой тюремной туристке недвусмысленное предупреждение именно такого содержания. Но её кротость — это тупое, неосмысленное безволие. Поэтому умелому зову сердобольной: «Я обо всем договорилась, пошли-пошли», — Кроткая не противопоставляет никакой задней мысли. Тюремный туризм — дело затягивающее. Коллега Кроткой говорит: «В город поедешь... людей посмотреть... Моего не сажали, так я свет белый и не увидела». И говорится это вовсе не о зарубежье, а о тюрьме. Тюрьма здесь — нечто большее, чем здание с заключенными. Как раз их, заключенных, мы в ней не видим. Зато видим, как далеко распространяется её влияние. Тюрьма — это градообразующее предприятие, что-то вроде церкви. «Мы на нее молимся», — утверждает таксист. Лия Ахеджакова в роли правозащитницы обводит руками вокруг и заключает: «Иногда мне кажется, что кто-то по ошибке забыл вот это вот всё включить в тюрьму... Проволоки у них, что ли, не хватило?..» Смотритель железнодорожной станции утверждает святость тюрьмы: «У нас за просто так не сажают». Справедливость тюрьмы не оспаривается, благодарность ей — культивируется. Сходство с «Замком» Кафки обостряется также тем, что по ходу действия пребывание в городке не становится более опасным. Оно становится всё более абсурдным. История не развивается, она движется по спирали. Опытный зритель мог бы представить себе конец любой истории, но может ли человек представить себе конечную остановку абсурда? Так что же такое «Кроткая», о чем этот фильм? Сергея Лозницу за рубежом назвали «лучшим документалистом Восточной Европы». Что если, снимая художественное кино, Лозница так и не смог откреститься от своего призвания — призвания документалиста? Обрисовывая постсоветсткое пространство на территории России, он, возможно, оказался увлечен не столько прошлым, сколько настоящим. Ведь наше государство, как бы часто мы ни называли его полицейским, взаправду можно назвать и тюремным. У нас ведь во время следствия не расстреливают людей, почти никогда не убивают, не подвергают систематическому насилию. Главное, чем пугают человека — это тюрьмой. И в тюрьме ничего плохого не произойдет: посидишь и выйдешь новым, образумевшим, человеком. В интервью Дудя один олигарх признался, что после тюрьмы больше не ведет бизнес самостоятельно: «Интерес отбило напрочь». Главное, с чем оперирует тюремное государство — это ваш интерес. Есть он у вас? Посидите в тюрьме, и вот его больше нет. Ведь, примеру ради, только на это и рассчитаны скандально известные ныне дела Юлии Цветковой, Светланы Прокопьевой и им подобных. Между тем, убить интерес — это по сути убить любовь жизни, именно так оно представлено у Оруэлла в «1984». И раз уж мы вспомнили Оруэлла, то следует обратиться к любопытному факту в истории «Скотного двора». Оруэлл с точностью ученого описал то, что происходило в СССР, и многие задавались вопросом: откуда он знал? Но он ничего не знал. Он всего-навсего развил идею гуманизма до её логичного перерождения в тоталитаризм. А мы эту идею воплотили в жизнь. Кафка «Замком» сделал нечто похожее. Идея замка воспроизводима и варьируема: тюрьма ли это, государство ли, Бог ли, любовь ли, — Кафка описывает не просто историю, а схему, которую можно положить на жизнь. Лозница, понимал он это или нет, всего лишь передал общее для большого числа людей притупленное восприятие окружающего абсурда. Причем, реализация этого абсурда лежала (и лежит) целиком и полностью на плечах народа. Мы не только жертва его, мы его зачинатели. «Схема» может быть и подана сверху, но активность вся — снизу. Люди охотно делают злое, когда государственная идеология их в этом поддерживает (этакое воплощение эффекта Стэнфордского тюремного эксперимента). Нет, конечно, мы не станем подозревать Лозницу в настолько масштабной затее: не виноват он ни в схожести с Кафкой, ни в том, что его 2017-го года история вдруг становится актуальной в связи с судебными делами 2020-го. Но его фильм однозначно лучше рассматривать непредвзято, отстраненно, так от него больше пользы. Безволие, которое проявляет Кроткая — это наша с вами черта, российская, народная, национальная. И тут не о правительстве речь, речь о зрителе. Есть ли здесь антироссийский подтекст — судите сами, если у вас не отбило напрочь интерес.